Спортклуб поднимался, рукопашников в разную охрану брали, спортсмены поняли, что людей можно бить за деньги, а кто-то коммерцию мутил, в подвал клуба старший говорил не соваться, баня еще появилась, ну бабье, ну разборки кое-какие, один раз угораздило Горина пойти на крики, а старший ему сказал: все, что видел, держи теперь при себе, душевую сами отмоем, утухни и шуруй в будку, погодь! – вот тебе от пацанов пачка – сегодня буржуя одного накрыли.
И Горин успокоился, и полпачки отдал запротестовавшей матери Самойлова, за жилье и еду, и заботу, и тепло, просто потому что надо, а на остальное конкретно за бутылку взялся, чтоб к концу недели так удачно упасть под стол, что когда опера спортклуб накрыли и вытащили братву наружу, то Горина никто не заметил, и он очнулся сам к понедельнику, удивляясь, что секций нет, пацанов нет, в душевой кровища густая и черная, как от свиньи, а ворота запечатали снаружи сургучом.
Решил к старым связям не соваться.
Бродил псом по Питеру, пока новую будку не нашел на шикарной парковке на Серебристом бульваре, и это была песня. Приблудный пес к нему явился, для цельности образа, разбодяженный дворняжьей кровью эрдель, блохастый, черноглазый, кучерявый бараш, Горин его Изей назвал; и еще пара горлопанов, кто под Грозным подорвался, тут немедленно как на запах явились: одного звали Академик, из снайперов, а другой сапер Шушпан, и когда они втроем от ментов драпали за нетрезвый вид, сапер Шушпан орал: «Если я бегу, ты должен обгонять!..» – и они забывали вместе все старое в ту же минуту, как оно вставало перед глазами, а заодно для надежности стирали и день настоящий, и ночь настоящую, и только к рассвету, когда пасть тревоги выплевывала Горина наружу и он переставал трястись в отходняке, память прояснялась; он вспоминал.
Мать и Машка уже отчаялись ему льготы и жилье выбивать, он-то неподъемный, а государство вообще – мрак.
Столько времени прошло, так он изменился, что салюты на День ВДВ его больше не беспокоили. Он в своей вечной афганке шел на Крестовский, на праздник к людям, и иногда находил в кармане сто двадцать рублей на хот-дог. Тут было все одно и то же, разве что к вечеру какого-то года толпа в тельняшках двух случайных дурачков-африканцев стала прессовать, оно понятное дело, а Горин сам себя удивил, ломанулся к ним через скамью, велосипедиста бортанул и кинулся сверху плашмя. Под пятерней черная прическа – как губка для посуды абразивная – и давай орать: лежачих не бьют! лежачих не бьют!.. И тогда эти вояки плюнули на них. Горин одного поднял африканца, второго, на лицах синяков не разобрать: «Вы чего, баклажанчики, в такой день тут ошиваетесь?! Драпайте к метро, туда!..»
Довольный собой, он сам пешим ходом добирался к дому, удивляясь, что одышка не прекращается, а там ему уважительно жали лапу какие-то старики у парадной, приговаривая: у-у, мы-то, брат, не такие, чтоб в фонтанах купаться, а ты, Горин, вообще из легенд, да? Еще Дворец Амина брал… Брал?.. – не то спрашивал, не то удивлялся, кивая Горин. Это его настолько старым считают?.. «Ну ты ж сам рассказывал? Гранату кинул в двери, по коридору бегом, и опять гранату в двери, и дальше, а позади трах-тарарах – и сам Амин выбегает черножопый в крови и в ахуе». Вспоминал? – удивляется Горин…
Так, господа, попрошу у вас братика! – звучала над ухом Машка, она его тоже у подъезда ждала, в телефоне денег нет, не дозвониться, надежнее у дверей сидеть, и поднимала его за локоть, – Горин, ну воняет же! ты чего возишься с ними? а где куртка от мамы, ты опять это надел? ну ты чего, Горин?.. И она вела в коммуналку наверх, долго с ним сидела, пока он телик смотрел, но это он только вид делал, а сам тихонько сестру разглядывал: ногти вот крашеные на ногах, босоножки такие модные с розочкой на поперечной лямке и кожаная курточка, и вообще зарабатывает сестра переводчицей нормально.
Ты новости-то не смотри, отупеешь, – гладила она его по бугристой макушке, вечный ежик с пятнами дикого мяса, гладила по зажиревшему загривку, а он ей: я за полезными каналами слежу, вот, сейчас… «Национальная география», Машка, Египет показывают: пирамиды и верблюдов и еще всякие штуки. Знаешь, Машка, что фараон Рамзаев, хоть и мумия, а в кулаках до сих пор сжимает батарейки? Египтяне уже тогда катализацию открыли: фольгу к полюсам батареек прижимали, фольга грелась, а от нее бумага загоралась, и внутри пирамиды освещение было. Откуда у них батарейки? Есть мнение, что технология передалась от инопланетян, там в прошлом выпуске расшифровывали иероглифы…
Господи, Горин…
А?..