Удовольствия на гражданке лучше нет. И сосудики расширить, и день плывет приятно, а ночью, когда оно все пытается вернуться к тебе, уже отходняк, ты потеешь и боль из кожи лезет, как чеснок из чеснокодавилки. Тебя трясет, маячит тревога – такая душная пасть, как вход в метро, и внутри грохот, и вот когда ты в ней, память не напоминает; пить надо.
Горину пить надо.
Это первое время после Чечни и Машка, и мать говорили: иди к психиатру, у тебя травма психики, мозги вправят и, может, лекарства выпишут, а Горин шел в отказ, говорил: там поставят на учет, права заберут, на работу не возьмут; у тебя и так нет прав – говорила мать, одни обязанности – хохмила Машка, – долго будешь в коммуналке жить? Помогаю Александровне, отмахивался Горин. Александровна его приютила вместо сына, который не вернулся, его другана, Самойлова.
Горин ей сам рассказал, когда выписался из госпиталя, как их накрыло при штурме Грозного.
Александровна, твой ни черта не боялся, ни бога, ни пули; и подходящих слов Горин так не нашел, а она его за локоть сухой своей лапкой взяла и повела, как теленка, по узкому коридору этого бывшего доходного дома с маскаронами по фасаду и купцовским вензелем на парапете, туда, где была комната ее сына с окном на трамвайное депо, теперь тут много людей в каждой комнате, ты в туалет пойдешь, Горин, сними стульчак только, тут у каждого свой стульчак, и на свободный гвоздик его на стенку, а то будут ругаться; вы мне покажите, кто тут на вас ругается, закипел Горин, я урою! – ты лучше приляг, сынок, ласково прошептала чужая мама, мама Самойлова, ты отдохни, сынок. Он тогда проспал двое суток, высох, помнил, что его Александровна с ложечки покормила щами и сидела просто рядом, и все, а когда уходила, то являлась во сне Машка, искала, куда непутевый вояка ее подевался, братик, как тебя на ноги-то поднять, он постанывал-бормотал с открытыми спящими глазами, в ритмическом кошмаре бредил: ох-ох, ил-бил, шам-син, мид-карбид, алат-манат, вкпб-гкчп, и слюна запекалась в углу рта.
Потом он пил и вспоминал только по ночам.
Тишина в городе была страшная, горожане ненормальные; где шина лопнет – Горин за грудь хватается; на салютах надо дома ныкаться; в скверике присядешь, или вдоль Фонтанки чапаешь, или зачем-то на Дворцовую к хую на рога (это так Самойлов ругался, когда на штурм шли, он образованный был, Лимонова читал) прешься – а сам голову вжал и сектора обстрела мысленно нарезаешь: арту надо ставить под Адмиралтейством, на Миллионной можно за атлантами опорник возвести, гранит не выдаст, а на площади – открытка, где спиной вжаться? пока до Зимнего добежишь или до Генштаба – капут: двести, двести, двести…
Больно ходить так, особенно одному, но и полезно оказалось, потому что Горина чуть ли не на Аптекарском, где на перекрестке пели Газманова инвалиды, высмотрел в толпе старший из разведроты. Вот так встречка, заорал и дюже обнял, все сюда слетаются, говорит, пацаны вписались в один кооператив, есть там спортивный клуб на Пискаревке, нужен человек надежный-битый, по деньгам не обидим.
У Горина как раз денег давно не было, хотя Машка приходила к нему в коммуналку и говорила: ты глянь, как ты тут ровно стену заштукатурил и покрасил, даже и не вспомнишь, где лбом пробил, а тут плитку в туалете вернул (и бог с ним, что соседи два дня на двор в колодец ходили), ты же рукастый, Горин, ты бы в ремонтную шабашку какую устроился; вот шабашка сама нашлась.
В спортклубе старший из той разведроты его назначил охранником, посадил в теплую будку, лежанка есть, телефон есть, картишки есть, бабы с сиськами висят – на левой стене из «Плейбоя», на правой со Шлюхенштрассе, а мимо будки пацаны ходили в ангар за ворота карате учиться, были еще дзюдо, рукопашка, качалка, Горин сидел и в ус не дул. За клубом открыли гаражи. За гаражами ангар стройматериалов. На проезде в спортклуб воткнули трехметровую надувную зазывающую фигуру бабы, на весь Питер тогда таких по пальцам пересчитать: машет и левой, и правой, и левой, и правой.
Горин на работу пешком ходил и каждое утро с надувной бабой здоровался: ну, говорил, Аська, правильная ты баба, всегда мне рада, и подвижна, и мила, была б живой – дала бы; а она ему: давай уже беги; и левой машет, и правой. Еще коробульку телика Горину в будку поставили – Aiwa – он прочел «Айша». Старший разведроты сначала на «жигулях» приезжал, Горин махал, чуть хвостом не вилял: мол, заходь на чарку; потом старший катил на «бэхе», Горин уже кивал; потом на «мерине» въезжал, стекла тонированные, Горин и не высовывался, так катило само время, про социализм он читал в анекдотах, а народ конкретно взялся за деньги.