Горин, полетели в Египет? Давай в сентябре? Ты у меня за границей ни разу не был. А он ей: а почему бы и да, Машк? А давай! Справка моя о судимости пойдет?.. Очень смешно. Загранчик сделаем. Дадут, гарантирую… Машк, а ты там была? Да. А верблюдов видела? Каталась! На них удобно к Хеопсу подбираться, там либо верблюды, либо кони, но верблюд-то аутентичнее… Машк, а как ты с местными дикарями говорила?.. Так они там все русский знают. «Это мой верблюд Дениска-Пиписка, два доллара – и тыгыдык-тыгыдык!..» Да ну! – Правда! – Машк, заливаешь. – Клянусь! Они там уже испорченные нашими… Понятно, Машк. Повидала ты мир. А почему, скажи, так получается, вот я смотрю постоянно, что верблюды у них на арабов похожи, такие же ведь рожи, выпуклые носы и губастые, ну точно как верблюды; и точно у кавказцев лица как у баранов и ишаков, знаешь, а у негров – как у горилл… Горин, нельзя так говорить, так сравнивают идиоты из деревни, не говори так… Я хочу сказать, подожди, почему они так все с зоологией совпадают, а я вот ни на кого не похож?.. Ты на медведя похож… Да какой там! Медведь могуч, рожа у него вытянутая вперед, а шерсти на нем!.. Ты спишь, Горин, и голодаешь в своей берлоге, вот чем похож. И на волчару похож. И на старого пса тоже… Ну, Машк, ты скажешь тоже, ладно, дай сюда, ну дай!.. я только сосудики расширить, чпоньк – и свежак…
Вот тебе, говорит Машка, ловко отнимая у него бутылку и протягивает «лопату». С Днем ВДВ. Я ж не десантник, Машк! И у меня своя раскладуха есть. А это «самсунг», тут и симка, и интернет; я тебе оплатила на полгода… Машка, я без кнопок не могу… Господи, что ж ты у меня такой отсталый, Горин. Какой год на дворе, Горин?.. Две-тысячи-ебаный, Машк, ты оставь меня, ладно?..
Она целует его в лоб и обнимает подольше, чтобы пощупать чуткой рукой пульс под челюстью, и пульс ей не нравится, но ей пора. А он допивает эту, допивает следующую и опять выплывает из ночной гавани в утро по разным питерским погодам, останавливаясь на нужном перекрестке, у памятника Пушкина, у братвы, поющей Корнелюка и Газманова. Там его опять находит старший из разведроты, выходит из «Гелика», улыбаясь: еб твою, Горин, ты не сдох еще?!
«А сам-то! – не верит глазам, ликует Горин. – Какими судьбами?!»
Старший чуть ли не во фраке, зубы белые, штиблеты сияют, и ведь не брезгует обниматься, говорит: «А хули нам, кабанам?! Стою в пробке, вижу знакомое рыло, все одно на Форум не успею, так хоть с тобой скоротаю…», и говорят они опять об одном и том же, только Горин все больше кивает, а старший разведроты ему и про ФСБ, он там был, и замом депутата был, а теперь ищет бойцов на контракт, понимаешь, надо мясо, надо много, в серые зоны, в дальние земли, и на опыте нужны, и ветераны, и забулдыги, пригодятся все по способностям, времена сам видишь какие, а интересы Родины надо в каждом земном уголке, да хоть под землей, уметь отстоять, и Горину такие речи здорово гордость подняли и пыль отряхнули, он плечи расправил, даже выше ростом сделался, и вечная летняя афганка у него набухла не в пузе, а на груди. Горин хотел было старшему рассказать, что он думает обо всем этом вообще, а особенно об экспансии империализьма Белого дома и баллистических запасах КНДР, и что Европа скоро будет под Аллахом, и что неплохо бы весь уран у казахов переместить по таблеточке в наши резервы, Горин все-все знает из телика, а старший ему уже руку жмет и визитку оставляет и буклетик про службу, про снарягу и выплаты.
Идет Горин барражирующей походкой, выпячивая телесное обаяние да в приподнятом настроении. К себе идет в коммуналку, где Александровна одаривала бедолагу непутевого щами-голубцами. Вот какие люди бросают дела и выходят из машины, чтоб с ним поручкаться! Смотрит на прохожих, подняв нос, а те ничего не понимают, шуруют себе шавками.
По пути заглядывается на турагентство. Такие там фифы в витрине, значит, с бабочками на сорочках, и напротив них через компьютер клиенты сидят, и на душевном подъеме от недавней встречи чувствует он в себе потребность войти и поддержать беседу, и даже быть радушным, и этак снисходительным по возрасту и опыту: фраера-то пороха не нюхали, он смотрит в витрину: девчонки им разные страны выбирают, а чей-то ребенок в уголке вращает огромный занимательный глобус, притихнув, а плакат у турагентства с островами в синем море, с замком средневековым и надпись такая невротъебенная – «Гогенцоллерн», а за ним еще невъебеннее – пирамиды воткнулись в пустыню, и меж ними скачут верблюды, и, само собой, переходят на следующую витрину, где написано «Алкомаркет 24», и вот туда Горин спешит за караваном.
Вокруг него становится пустыня, почти все забыл, даже про старшего разведроты, который уже, чем черт не шутит, наверно, олигарх. Понеслась душа в рай, ничего уже не нужно, пока из новенькой «лопаты» вдруг пиликанье не раздастся, и так он еще вибрирует, гаджет, и мать внутри:
– Сына, слышишь?
– Слышу.
– Сын!
– Да, мать! Да!
– Сын, ты здесь?
– Ну чего, мам?
– Машка в больнице с коронавирусом, сын.
– Болеет, что ли?