Не понравилась Горину эта встреча, он чутка протрезвел, клиническая больница вот, клиническое отделение там, блок, где лечат ковид, – наверх. В регистратуре спросили и – что удивительно – в отделение проход не запретили, но сказали, что сестру он все равно не увидит: те, кто на искусственной вентиляции, лежат за закрытой дверью, врачи там в полных комбезах защиты, Горин может потоптаться у входа в отделение – и не больше, так что до свиданья. Охранник на посту слегка напрягся, но Горин ему кивнул, свояк свояка эт-самое, а для верности буклетик с контрактной службой достал из кармана и к груди прислонил, чтоб лучше было видно, что им по жизни движет.
Резиновые перчатки, бахилы, лечащий врач, дежурный врач, завотделением…
Где Машк, орет он. Где Машк, блядь?
Тут завотделением и выходит из кабинета, говорит: сюда, сюда зайди. Мария Горина? Так точно. 1979 года рождения? Так точно. Сорок процентов легких поражено, на искусственной вентиляции, в красном отделении. Пусти поговорить. Она лежит на животе в отключке, к ней ходят с уколами в костюмах защиты. Пусти разбужу. Туда не пускают, это понятно? Так точно.
Тон врачихи ему нравится.
«Давление померим? – зыркает на него врачиха. – Прокапаться не хотите? У нас внизу в другом корпусе вас прокапают…» Не надо меня прокапывать! А руки у вас чего синие? Замерз я, сам удивляется Горин, повтыкали кондеев, бляди богатые, а простые пацаны мерзнут. Так летом жарко, на улице тридцать градусов, если вы не заметили; так ваша мать, получается, приходила вчера, телефон есть, как будет что – сообщим, теперь на выход.
Я не понял…
Вопросы есть?!
Нет, товарищ врач!
На выход шагом марш.
Горин выходит из кабинета и, улыбаясь нездоровой улыбкой, бежит в красную зону, думая, что обманул, к ближайшей палате, где дверь иллюминатором, заглядывает внутрь, а там и вправду все врачи как будто в костюмах химзащиты: такие шуршащие огромные бахилы на все тело, и где-то вон среди голых спин в этом лежбище к потолку должна вертаться худенькая спина, с родинкой на левой лопатке – Машка…
Так, пошел отсюда, кому сказано!
Примирительно поднимает лапы: сдаюсь, пошел.
На скамейку на ресепшене бухается и не может отдышаться.
Сорок процентов легких, сказали. ИВЛ. Сорок и пять температура. Это что-то… это что-то другое… не для Машки… не для Горина… не должно быть такого… не та беда… Дышать не может. Захлебывается Горин. И сестра тоже. Нарушена оксигенация альвеол, нужна помощь с дыханием, вот как тут на плакатах расшифровывают, со стендов все эти картинки лупят по глазам.
Серьезное место, люди оборону от смерти держат, а вот поди ж ты: где-то раздается нервный смешок, от которого мурашки по коже: не смех, а сову душат. Хо-хо-ль-хо-хо-ль!.. В глазах темнеет у Горина, лапищи сами в колени впиваются, и, хоть и сидит, а начинает его шатать и крутить, как ту бабу резиновую зазывную со старой работы из девяностых, полощет по ветру, полощет, а надо устоять, удержаться…
Рядом на скамью ожидания присаживается хлыщ невиданный: в черном пальто, в брюках, в ботах, а от самого мороз валит, как будто из зимы пришел.
– Вы это очень здорово придумали, – поворачивается он к Горину.
Видит пропитый бездельник, что у человека немалого телосложения пиратская повязка через лицо.
Левый глаз закрыт, а какое лицо – и не скажешь.
Что это вообще за лицо и что он такое говорит?
Медперсонал шуршит себе, звонят, восклицают, суетятся.
– Что я придумал? – сипит Горин.
– А главное – вовремя, – кивает ему человек.
Еще один кукукнулся, думает Горин, ну и пусть трындит-сидит, мне не жалко. Тесно в груди, всю эту пухлую боль надо вытащить, вот тогда полегчает, и Машке, а главное – Машке-то надо помочь, врачи ни черта ведь не понимают в китайской заразе, зараза-то для пиндосов предназначалась, надо это все прожить, чтоб с Машкой скорее к пирамидам, где верблюды, и афганку слабыми пальцами пытается расстегнуть, а пуговица от пальцев выворачивается, долго не дается, и далеко как будто спадает халатом, саваном, бесконечной песочной одеждой, – уф, встряхнулся, выпучил глаза, забило дрожью!..
Солнечный удар, наверно, заработал. Да и футеровочка внутри от бухла не сдюжила, прорывается… Давай, Машка, думает непутевый братец, выкарабкивайся, мы еще в другие места двинем, раз это так просто – загран сделать.
«Что это я сейчас выдумал? – гудит у Горина в голове. – Мужик мне сказал, что я что-то придумал… А, вот оно! Я придумал, как деньги на турпутевку заработать, вот что я придумал. И не только! Деньгами мы покруче врачей купим. Мы ее вылечим…»
Поворачивается к мужику – а того и нет.
Сейчас, кивает себе Горин, пот градом, надо телефончик-то на визитке рассмотреть и старшему разведроты звонить: пора ехать! Работать! За деньги, вашу мать!.. Что он, и в самом деле, иждивенец какой?! Воин! Хищник! В серые зоны, дальние земли… Как хорошо, что Машка ему трубу подарила и денег кинула, все получается у Горина – вот оно, будущее: пальцами надо в экран тыкать, так он по пьяни, бывало, со всем Советом Федерации через телик здоровался…
Гудки.