– Ну что, зема! – торжествует на том конце старший разведроты, и голос его усиливается, биясь языком в колоколе. – Собрался-таки?
– Так точно, – шевелит губами Горин.
– Готов служить на благо Родины?
– От сих до сих, как есть, сию минуту, – скороговоркой выпаливает, а что говорит – не понимает.
– Тогда смотри, Горин, сейчас топаешь в центр подготовки к рекрутерам на…
И Горин вышел из клинического отделения клинической больницы, нашел остановку и сел в автобус, какой надо, вышел и пошел к центру рекрутеров, сдал паспорт и надиктовал про себя все что мог.
А там завертелось пуще прежнего: оперативные анализы крови и мочи, тактическая проверка зрения, слуха, рефлексов… а что у нас с давлением? – да такому трудоголику надо бы выспаться! – в самолете отосплюсь, радостно гавкает Горин, готов я, дай автомат, дай врага, мне враг нужен! где казарма? что с боевым слаживанием? когда летим?.. А ты сначала туда пойди, показывает ему терапевт, прошивая папку с делом.
Он идет после сборов в актовый зал в этом центре, дело к вечеру, полный зал. И Горину, и всем говорит вояка за кафедрой: раздача униформы происходит внизу, далее по ПАЗам и в аэропорт, дело это небыстрое, ждем спокойно, в порядке очереди, с родными попрощаться еще успеете… Горин дремлет с открытыми глазами, почудилось черное пятно, вроде того пирата в больнице, вздрогнул: нет. Машку набирает, а потом тьфукает на себя, она ж болеет, а маме поздно звонить, спит уже, десятый час.
После сборов остается у него полевой рюкзак и все новье, только афганку старую на себе несет, и трюселя прежние, и кеды стоптанные, с мужиками кое-какими задружился, он, конечно, постарше, к нему, само собой, поуважительнее, так время и пролетело, и с военного аэродрома из Ленобласти они взлетают к Полярной звезде, делают круг над Питером и черной августовской ночью летят в Латакию, база Хмеймим, Сирийская Арабская Республика; здравствуй, Восток, и дальше – вся Аравия, а Аравия, как говорит ему слева сидящий дед из пэвэошников, – это мотор исламского мира, но мы в нем – несмешиваемая необоримая фракция, мы его перетрясем! И в груди Горину становится полегче, только задремал – а уже шасси расправили, колеса бамц, прилет, на выход, живее!
Солнце печет, куда там Питеру.
Воздух как в сказке.
Цитрусовые сады. Палаточный лагерь и редкие домишки из шлакоблоков. Столовая от пуза. Спецназы элитные хвостом за штабистами ходят, мужики цокают – в боевые действия этих красавцев не пошлют, пошлют нас. Генерала видел, он на камеру говорил, что взяли, а что предстоит взять, игилоиды[27] огрызаются, свободная сирийская армия использует турецкие беспилотники, штатовские винтовки и джипы из эмиратов, но и мы не промах, у нас широкая номенклатура оружия – и вся она, номенклатура, перед счастливыми глазами Горина проплывает.
Родня.
Калаш, «печенег», АГС, ПТУРы, а вот такой «манлихер» он даже на канале «Звезда» не видел, стильная штукенция…
Работа, наконец-то работа, но сначала в казарму – спать, и сон набрасывается на Горина неистовым самумом, песком в глаза, в рот и душу, открывая бесконечные барханы внутри русского человека, и сливаются они вместе, и выжженное небо над ними. Трясет Горина, трубы горят, ситуация внутри личности, так сказать, критическая. А снится ему почему-то, как идет кучка бедуинов с витрины турагентства…
Те бедуины.
Идет кучка бедуинов на верблюдах под выжженным небом, и еще три верблюда, отягощенные скарбом, идут по верхушке дюны в ритме горинского сердца; они идут от утренней звезды Астарты до страшной звезды Сухайль. Они идут, помня царей Сабы, помня богов Ил, Бил, Шаму и Син, Аллат и Манат и триста шестьдесят богов Каабы.
Они бредут по пустыне, что запоминала их следы на миг и стирала еще за тысячу лет до пророка Мухаммеда. Их белые одежды парят над песком. Из-под тюрбанов выглядывают зоркие глаза, привыкшие к покою в дороге, но опасающиеся зыбучей Бахр-ас-Сафи. Мир вокруг кажется зыбким и колеблющимся, каменистую пустыню сменяет песок. И струится, и шепчет веками этот песок под выжженным небом: «Джахилия…» Потом поет песок: «Слава Аллаху и хвала Ему…» Потом молчит песок или звуков его Горину уже не расслышать.
Те бедуины.
Идут от Мариба до Дамаска по пастбищам земледельческой общины и прочь от пастбищ, когда являются другие кочевники и поют сабли, а на их погибель придут другие язычники за другими, боль и утрата, и горе – но эти бедуины выживут. Они уходят. Бредут. Иногда говорят с теми, кто не представляет угрозу – только интерес. Это люди в поселениях на юге – несторианцы или монофизиты, люди в поселениях на севере – иудеи, и бедуины отражают в них семитское сходство, сильно выжженное и обесцвеченное солнцем, которое одни называли Гаубас, а другие – Шамшу. Какие только языки не подбирались к сердцам этих кочевников, но надежно они были закрыты; и слова, и имена также не оставляли следа на них.
Возможно, они знают, где в Йемене захоронен Каин.
А может быть, они уже мало чем отличаются от скрытного дикого зверья.
Те бедуины.
Они знают Аравию Песчаную, Блаженную и Каменную.