Увидев свежую бригаду, недовольную немцем, но добродушно над ним посмеивающуюся: над его педантичностью, над выговором, старомодным его уровнем фирмы Knuth, паспорт к которому состоял из сложенного в четвертинку желтого папируса, прилипшего к видавшему виды пеналу, – Валетов ощущает крепкую невидимую струну-силу, проходящую здесь сквозь всех. Работяги даже расположились каким-то силовым контуром и пасуют друг другу это самое «фашик, бля, хе-хе», а оно скачет горячей картошкой, и подхватывается, и взлетает вновь. Посмеиваясь и представляя, как этот баварский санта-клаус накачивает пивасом в баре гостиницы свое немецкое брюхо, как его зад свисает с барного высокого стула, и могучие подтяжки трещат и врезаются в тело, мужики на монтаже йайакают и вдруг становятся одним сокровенным целым: и уставший главмех, и злой мастер, и начальник по ремонту, и даже хмыкающий, якобы в сторонке стоящий, Рамиль, и работяги подрядные от двадцати до шестидесяти, согнанные сюда из разных уголков страны, – на глазах Валетова на обезьяньем передразнивании они вдруг все синхронизируются, действуют удивительным порядком: не дожидаясь крановщицы Клары, добывают гидравлические домкраты с выдвижными таблетками (надо было лишь сбегать на бумпроизводство № 1, попросить у коллег), тут подсуетятся с деревянной подпоркой, там оттянут железо талевкой, чтобы в нужный зазор под опорой воткнуть недостающую прокладку, – и так под перекрикивания «ну фашик, бля, хе-хе!», «ну заставил поебстись в последнюю ночь», «я у него уровень-то спизжу на трофей…» толпа вдруг взяла и сделала дело.
И Валетов, ежедневно, по ходу и вопреки узнавая о картонно-бумажном производстве, о том, что раскидано оно на щедрой лесами Родине от Сегежи, Кондопоги и Питкяранты до Липецка и Воронежа, от Алексина до Братска и Усть-Илимска, от Сыктывкара и Перми до Казани и Челнов, от Новодвинска до Ростова, и в Окуловке бумажный завод, и в Кондрове, и в Пензе, и в Коряжме, и в Волжске, и в Мурыгине, и в Балахне, и в Майкопе, и в Кувшинове, и в Коммунаре, и в Новгороде, и в Курске, и в Муроме, и в Краснокамске, Светогорске и Сураже, Учалах и Ельце, – чует Валетов брюхом порядок везде: эта струна раздраженная через русского человека пройдет и заставит его, несмотря на похмелье, гнев, лень, слабость, дурость, собраться и сделать как требуется западной технологии для создания сертифицированной продукции из русского леса. И так странно, причудливо и так важно было Валетову эту струну-силу ощутить, хотя его-то она не касается, бестолковый, не помощник, не к месту, а так – в сторонке: как быстро сила пряталась за лицемерным фасадом «хэллоу, Питер! хэллоу, Штефан!», чтобы в авральной ситуации вылезти из плоти этим разудалым «фашики, бля, хе-хе», «ну вира! хуячь! стопэ!», напрячься и сделать дело… И только то, что нет на этих заводах всей земли русской русского железа, портило впечатление от маскирующейся силы.
Но леса-то своего до хрена, тут он тоже хихикает, леса до хрена.
«Ну хорош, не юродствуй», – обрывает себя Валетов.
Но потом все равно хихикает и топает в курилку.
Приятно Валетову, когда, завидев чоповца, кто-то из монтажников дверцу курилки прикрывает для порядка. Замечают, соблюдают. Толпа внутри знатная пыхтит.
– Вылезайте из мобильников, але! Позапрещаю на хер! – Опять кто-то из мастеров в шутку орет, больше для бодрения, чем взаправду: с первым утренним светом поднимается у ночников легкая истерика.
– Тут в СМИ про бумажников пишут, – отвечают, – бумага в дефиците, и книг нам не видать.
– Опять дезу свою латвийскую читаешь?
– Это мне бригада со второй машины скинула. Наша тема.
– Ну и что пишут?
– Бьют панику. Все плохо с бумагой в стране. В Архангельске на ЦБК остановились сразу две машины, поэтому бумаги для книг все меньше, книги дорожают, бла-бла.
– У них этикеточные машины остановились. Они какое отношение к книгам имеют? Идиоты латвийские.
– Пишут, что в Соликамске машина встала, а в Светогорске пошла желтая бумага.
– Это финики перестали нам отбеливатель продавать. Только они ведь и пиндосам поднасрали: светогорский комбик им уже сколько лет принадлежит. А отбеливатель китайцы сейчас делают. Да и что там делать? Хлорид натрия, примитив…
– Пишут, что ковид скосил много кадров на заводах и в типографиях. Мол, в бумажке куча стариков работает, поэтому отрасль загибается еще со времен ковида.
– Ванечка, я про типографию врать не буду, я не в курсе. Но ты сам с АЦБК пришел. Ты-то понимаешь, что несешь? Там средний возраст – сорок лет у кадров. Какие, на хер, старики?! Конкуренция зверская, на завод все хотят, а климат в цеху как в Бразилии – ну какие там старики?! Вешать надо таких знатоков.
– Но ведь ситуация ухудшается?
– Она всегда ухудшается. Это я без твоей дезы знаю. Бросай, я сказал.
– А своих станков у нас почему нет? Чтоб самим все оборудование и одежду для БДМ делать? У нас же импортозамещение…