Сбоку от входных железных дверей висела красная казенная табличка. Я начал читать одновысотные государственные буквы: «аппарат управления департаментов развития по благоустройству и охране му…», тут в глазах зарябило, и я чихнул. «Будьте», – буркнул Каенов. Я вчитался в табличку снова: «аппарат отделения по управлению развития…» Одна из овец так взвизгнула, что я оторопел. «Этот народ болтлив оттого, что им тесно под шубой», – сказал Каенов. Я снова впился глазами в выпуклые желтые слова на багровом поле вывески: «комитет управления аппаратом достижения… порядок привлечения… развитие комиссии по уничтожению… аппарат… папа рад…» Так какое же предприятие заинтересовано во мне? Какое предприятие отвечает теперь за меня и определяет мою судьбу?
Мне пришлось крепко зажмуриться и упорядочить дыхание, потому что чтение разбегающихся слов таблички отнимало у меня все равновесие.
– Пройдемте, прошу вас, – поторопил меня Каенов.
Мы вошли и после коврика для вытирания ног оказались на плиточном полу в тепле обычного помещения. Справа от входа, прислонившись к беленой стене, сидел на табуретке молодой человек в спортивном костюме и кроссовках. В нем не было ничего особенного. Разве что большие наушники охватывали его голову выпуклыми чашами, выточенными из дерева, но проводов от наушников к какому бы то ни было устройству я не заметил. Человек этот, похоже, дремал. Казалось, он сидит здесь, заняв очередь в какой-нибудь кабинет, который еще не открылся для приема. Либо он уже покончил со всеми скучными, но обязательными и непереносимыми делами в этом месте, и у него теперь полно времени, чтобы отдохнуть после приема, и он просто сидит, ждет, скучает в свое удовольствие, расслабив лицо и тело.
– Это кто? – спросил я шепотом, не желая ему навредить.
– Контрагент Бога Хамства. Городская молодежь, тонкий слух, большая удача… А что сидит в прихожей – так это думает поскорее уйти…
Я пожалел, что спросил.
Ответы Каенова только ухудшали мое мозговое положение.
Больше людей видно не было. Кто-то негромко переговаривался за стенами, и от этого мне становилось еще теплее, будто я чаю выпил. Каенов приподнял меня за плечи и потряс, вытряхивая из меховых одежд, затем повесил их на крючок. Мы прошли по коридору мимо белых дверей пронумерованных кабинетов и оказались у лестницы, ведущей на второй этаж. Сбоку от нее было устроено что-то вроде стойки для охранника, но никого не было. Зато на стене за стойкой висела под галогеновой лампой обширная зеленая доска. Посещай я школу при жизни с ма, я бы имел с такой доской учебное дело.
Трафаретные буквы на ней были затушеваны мелом и складывались без всяких зрительных игр в следующий список.
– У Аппарата очень много дел для порядка, – пояснил Каенов. – Вами сейчас займутся, а я отправлюсь патрулировать далее.
Каенов стукнул кулаком по хромированному звонку на стойке. Тут же раздались шаги, и к нам спустился непримечательный мужчина в усах. Белый распахнутый халат висел на нем, как на пугале. Привязанный к ремню кожаный футляр вроде велосипедного бардачка при ходьбе бил по выцветшим джинсам, серповидный след от футляра походил на улыбку.
– Майоров, знакотворец.
Я пожал ему руку, и пальцы мои влипли в чернила, пропитавшие, как видно, его кожу.
Каенов торжественно поднес Майорову швабру ма на шарфе, с двух рук.
– Легенда, – восхитился Майоров, глаза его просияли. – Таким вещам дают великие имена.
Рассмотрев швабру, как искусный артефакт древности, он опустил ее на пол в рабочую позицию. Встал на ее перекладину ногами. Поднатужился и дернул мачту вверх, отчего из железной крестовины швабры вылез острый трехгранный наконечник. Крепкие руки Майорова сжимали копье.
Копье ма.
– Загадка совсем рядом, – ободрил меня Каенов.
– Она была лучшей на рейде, – сказал Майоров. – Вам известно ее стремление к чистоте?
– Да.
– Вы имели беседу о жировом слое на лицах трудоустроенных?
– Да.
– Объясню, что ваша матерь делала до того, как перестала это делать.
Каенов снял шубу с теть Жени и повел за шею к двери с надписью «Подсобное помещение».
Мы с Майоровым присели на скамью у доски с текучкой. В помещении за нами слышались тихие голоса, шаги, шелест бумаг. Судя по всему, Аппарат – это взрослое общественное место, канцелярия, клуб, что-то скучное, и о нем я думать не хотел. Я хотел знать про ма.
Майоров, уловив мое нетерпение, душевно заговорил: