Поэтому в «Еврокебабе» Джеки встал, очистил поднос, кивнул кассирше Зарине и какой-то особенной походкой, распространяя особое молчание, пошел на улицу. Коляска тех людей снова скрипела. Высокие частоты скрипа были пронзительными, слоистыми в своих тонких переливах, но где-то в центре себя были и шершавыми. Звук хотелось смазать, расправить и продлить красивым legato, разворачивая пальцами, превращая оси колес в антенны терменвокса…
На улице Джеки вдруг понял, что в голосе дамы, недовольной апокалиптическим Чуркистаном, он будто бы услышал второй голос. Тише и ниже, и этот второй голос бубнил что-то совсем несусветное.
Джеки даже проверил плеер: вдруг это песня ему нашептывала?
Нет – играл Краковский филармонический.
В следующую пятницу Джеки опять проводил последнего клиента типа № 4.
Повезло: не хамил.
Салон «Аудиоквест» закрывался. Гас неоновый диффузор над дверью. Этой стилизованной вывеской Маркович особенно гордился: густой фиолетовый поток летит полосой снизу вверх в нечто похожее на смеситель, откуда разлетается десятками тонких струек, образуя наглядный акустический цветок. Именно так, если упрощенно, звук и вылетает из мембраны диффузора в колонке.
Продавцы и Маркович собрались снаружи, неровной толпой пошли в ирландский паб.
Взяли пиво, закусок на компанию. Блестели лакированные столешницы, горели зеленые абажуры, какой-то футбол, затейливые эмблемы на пивных кранах… Махен сразу попросила Марковича сдерживать себя и описывать последнее свидание без интимных подробностей. Маркович не обещал. Его распирало. Было видно: у харизматичного управляющего накопилось…
Консультанты чокнулись и торжественно замолчали.
Маркович заговорил:
– Итак, господа присяжные! Недавно познакомился с девчонкой в тиндере… Ну, это для меня она девчонка. Так-то ей тридцать пять. Умница, немочка латвийская, Илга Хертцингер – ну звать как будто дочка психоаналитика или мецената. Два высших, переводчик и психолог, еще и блогер культурный. Факультативно занимается какими-то молдавскими танцами. Судя по фото в кимоно, владеет джиу-джитсу – хотя, может, только на правах аренды… Переводить уже не хочет, а хочет чинить души людей, частная практика. Спрашиваю: как коронавирус на тебя саму повлиял? Она говорит: «Я это еще не отрефлексировала». Ох черт, думаю, опять язык роботов. Я такое от вас, психологов, частенько слышу. Ну ничего, ты по-другому запоешь…
Позвал в театр – согласилась. Пошли в Комиссаржевку. Люблю Комиссаржевку. К метро очень близко. Ни одну премьеру не пропускаю… У меня там любимая азиаточка есть, Игумнова. Ты бы, Джеки, тоже присмотрелся. Перевоплощается во что хочешь – хоть в Джульетту, хоть в маркизу де Мертей. Голосок – ну азиатский фетиш, высокий, ломкий, из самого нутра. А фигура… Не оторваться от нее, а подойти боюсь, хотя она меня узнает сразу и смотрит своими карищими глазищами. Я же всегда на одном и том же ряду сижу – я в общем-то за ней и хожу туда… Короче. Пришел я со своей Хертцингер на «Обломова». Вначале был скандальчик. Какой-то псих пронес в зал четыре мешка картошки и с ними расположился в первом ряду. Юрец, я отвечаю! Лучшие места выкупил и на каждое по мешку. Психа выдворили. Картошку куда-то отнесли. Сорт типа «крымская роза». Что это значило, никто не понял. Ну, похихикали.
Антракт; мы в буфет. В смысле, я бегу, она не успевает, а там же очередь, я себе – коньяк, ей – шампанское, два бутера с икрой, она не стала есть. Спрашиваю: «Что скажешь?» Говорит: «Сама по себе тотальность театрального представления, традиционный акционизм меня не вовлекает. Ни беспрерывно идущие в темноте на сцене полтора часа действа, ни безусловный диктат правил поведения. Но как только эта тотальность ритуала сталкивается с непосредственным переживанием зрителя, вот тут возникают любопытные феномены…»