Ага, киваю. Вот так выдает! Бедняга, думаю, заумные книги после прочтения, наверное, еще и съедает… Оцениваю очередь, вижу: не успею, а хочется. Булькаю из фляжки. Она косится и все трындит мне про метамодернизм и перформансы, и ла-ла про Лакана, и мутьё про Бурдьё. Продолжаю активно думать. Задействую всю кору, переднюю и заднюю, и все свое полено под корой, но вижу только, как у ей юбка попу обтягивает. Тугая такая юбка – шикарную такую попу… Тотальность, значит… Агенты феноменов, бля… А ведь я сегодня в брюки влез. Я керном новую дырку в ремне пробил. Этот пиджак мне брат одолжил. Не абы что – пиджак от Антонио Гондони, на этикетке: 85 % virgin wool, 15 % cashmere. Ну, потираю руки, ты только дай, я тебе такую девственную шерсть устрою. Я же четыре дня как настроен на секс. Я в квартиру на девятый этаж пешком шурую, чтоб дыхалку прокачать… Тут она говорит: «Я предпочитаю вставать на позицию сверхнаблюдателя, пускай это и отсекает вовлечение в ритуал и возвращает к метамодернистскому прочтению перформативных практик. Но это обусловлено моей расщепленностью. Каждая строптивая часть меня – мой взрослый, мой ребенок, юная девушка во мне – имеет к пьесе индивидуальное отношение, и тут уж мне легче вознестись над всеми ними, а заодно и над зрелищем, и тогда…» Я, короче, допиваю. Тоже чутка возношусь. Зощенкова аристократка.
Тут второй звоночек. Айда, смотрим… Закончилось. У меня глаза подмокли, актеры на поклон, спрашиваю: исполнителя-то главной роли узнала? Это Бакулин, наш питерский актерище. Он в таких дерьмовых сериалах на НТВ играет, то дальнобойщик, то мордоворот, а тут – расцвел… Не узнала! Она ходит на фестивальный артхаус. Джим Джармуш – в ухо дам уж. Ну ладно. Молча идем в гардероб. Хертцингер вся такая неприступная, отвернулась к зеркалу. А я одно винное местечко забронировал заранее. Она на часы поглядывает, на людей. Мне тревожненько. Оделись. Перед выходом спрашиваю томно: ну как тебе пьеса по существу, так-скать, на уровне «нра – не нра», пардон муа? «Я испытала очень сильные эмоции». Угу-м. А по-человечески, думаю, можно сказать или нет?! Хочешь забежим в одно –
Пришли, сели, заказали, это тоже на Итальянской, чтоб далеко не ходить. Я ей про то, что меня бесят пластиковые улыбки, вот как у этой официантки. Маска на маске, я в нулевых еще в Штатах этого нахватался. А Хертцингер говорит: «Таковы правила игры в капиталистической парадигме: это улыбка коммерческого соучастия, а мы здесь – просто акторы сделки с ненулевым финансовым балансом». Елкин дрын. Ну я тебе и не такой акт устрою, думаю. Заказываю «Матсу» за пять тыщ, чтоб заценила мой баланс. Мило сидим, я заговорил, мне-то есть что рассказать.
Она спрашивает, где тут в рестике туалет. Я показываю на толстушку у стены: вон, говорю, как раз где пельмешек мнется… Может, я что-то выдал не то, не знаю. Но мы переключились на токсичность. Илга говорит – токсичные то, токсичные се, а ведь новая этика. А что «новая этика»? Я не втыкаю. Новая этика – то же, что и ню-метал, покачает народ лет десять–пятнадцать, поколбасит, продастся и кончится. Я к словам отношусь серьезно. Спрашиваю: почему вы, умники-блогеры, взяли это слово из химии – «токсичность» – из производства и лепите его в отношения? Деточка, без токсичных веществ ты свой «мини-купер» не отмоешь от токсичного питерского снега. Только токсичный пятновыводитель уберет этот след вина на твоей блузе, которую на токсичном бензине токсичной грузоперевозкой доставили из Турции в Россию. Еще нужны примеры? Или ты мне начнешь «экологический след» расписывать?!
Молчит, чутка губы жует.
Я понимаю: девчонки умнее стариков, а хули толку? Младенцы мудрее девчонок, а эмбрион так вообще совершенство. Говорю – так может, токсичные люди тоже нужны? Они плохо поступают, но они, может, тоже какую-то полезную работу делают? Может, они, как и токсичные вещества, нужны, чтобы заодно ржавчину с чьих-то мозгов убирать?.. Уф, разгорячился. Сбивчиво я это все, конечно, но от души.
– А она что? – подала голос Махен.
– А ты сам чего хотел от прогрессивной телки, Маркович? – допытывался Юрец.
– Я лишь хотел быть неотразимым! – взорвался Маркович. – Я хотел быть собой! Я хотел приодеться как Маяковский, петь ей как Хиль. Я хотел трахаться как Берия! И где я теперь? И что с Россией?!
Ребята ухнули, взвыли, заорали и чокнулись.
В тех местах, где старший коллега хамил, Джеки опять различал странное шипение под речью. Но оно здорово заглушалось компанией, стуком бокалов, музыкой в баре. И Джеки вдруг понял, что со слухом у него, консультанта «Аудиоквеста», явно что-то не то и стоит уже провериться у врача.