– Вали через всю страну, Джеки, через шалманы и клоповники, в Иркутск, в Братск. Пять дней туда, там в запой, пять дней обратно… Ты жизнь увидишь! Идешь в гостиницу «Тайга» в Братске – садишься у барной стойки вечерком. К тебе одна подойдет, говори – хочу другую, вот и другая подойдет, они к неместным всегда подходят. И елозь ее всю ночь, страхай в пыль! А потом в запой, потом на ГЭС – смотри и пляши! Голос Ангары услышь и заплачь! Найди ольху: обними и дыши! Эта ольха кладет на людей, на политику и на шмотки, это она живет, а ты – тля! Но ты не грусти, ты бурятские буузы пожри в «Мун Гэне». Долго жри, и чтоб жир за воротник тек, и лагмана еще, и чтоб до костей этой едой на десять лет пропах. Потом сига с хариусом поспрашивай где лучше взять. Послушай там местных, таксистов, бывших из МЧС, как они там все власть ненавидят, как с пожарами борются и сколько им платят за это… А потом подерись с рваниной сибирской и скорее вали. Беги оттуда, Джеки!.. Вот это – жизнь.
Посмеялись.
Опять похамил, пусть и любя, ну Маркович…
И опять услышал Джеки посторонний шум, словно в ушах что-то отзывалось именно на словесные выпады коллеги. Отзывалось на какую-то частоту и покалывало, хрипело.
Заказали по пятому кругу, вышли покурить. Юра пошел в туалет, Махен в телефоне, остались Джеки и Маркович одни.
Даже стоя у стены под мемориальной плитой такого-то, им приходилось уворачиваться от толпы гуляк. Джеки уловил мечтательный взгляд Марковича, которым тот ощупывал то одну, то другую женщину. Лицо его было пресыщенным и голодным, глаза по-прежнему излучали неизбывную тоску, которую пиво то смывало, то намывало обратно.
Однако Джеки знал правду вовсе не по физиогномике. Джеки слышал чутким ухом, что Маркович почти гениально сочиняет. Это было не объяснить словами, это как автотюн и грамотный мастеринг аудиодорожек. Песня в записи получается, а сам-то врешь – не тянешь ноты.
– В какой момент ушла твоя Хертцингер, Маркович? – спросил он тихо, без насмешки. – Еще в антракте не выдержала?
Старший товарищ чуть придержал сигаретный дым на выдохе.
Удивился, конечно, но глазом не повел.
– Она и не приходила, Джеки.
Джеки не знал, что сказать.
Тогда вдруг заговорил Маркович:
– Знаешь, когда взрослая жизнь на самом деле начинается? Вот когда еще не человек, а плод – плод еще в животике – это рай, это совершенство. А когда его вынули и он теперь младенец, он больше не совершенство. Он навсегда потерян. Младенец привыкает, что больше не слышит биение своего сердца, – и всю жизнь будет привыкать. В маме когда был, во внутренних водах общей души, – слышал. Теперь – в непонятках. Вот и начинается «взрослая жизнь».
В голосе старшего неуемного коллеги была дикая тоска.
– Теперь младенец только и будет искать до самой смерти стук своего сердца. Как его слушать? Чего оно хочет? Как с ним жить? Ты понимаешь, какой это пиздец, Джеки?
Коллеги докурили и пошли обратно в паб.
– Я об этом у Мишеля Шиона прочел. Это исследователь звука, глубокий философ, натуральный француз, а не пися к носу.
О Хертцингер больше они не говорили.
Марковичу не нужна была никакая Хертцингер, потому что он все знал за нее и без нее. Она его просто не удивила бы. Смыслы, якобы «новые», типа производимые ею, для Марковича оставались бы переработкой мультикультурной экологической либеральной повестки, пропущенной через человеческую гусеницу. Повернула штамп на пару градусов и говорит – это мое! это новое! Но это не твое. Что здесь твое, девочка? Что ты можешь дать нового, если эмоций у тебя две-три, а эстетики – грош? На одном интеллекте уедешь только на сайт academia.edu, не дальше…
После паба, избавляясь от тоски, Маркович, конечно, потащит ребят к стряпухам на Думскую. Женатый Юрец, как всегда, откажется; да все исчезнут; кроме преданного или безвольного Джеки.
И, как всегда, на жеребьевке Марковичу достанется самая лучшая, и он спросит, перекрикивая даже не басы – рокот:
– Как вас именовать, сударыня?
Она же ответит, проступая мерцающим телом в световых сполохах:
– Меня зовут Лилит.
А Маркович просияет:
– Тогда я буду Вовочкой, моя Лилит.
И Лилит закружится вокруг шеста, и та, что сидит у Джеки на коленях с ненароком поднесенной бутылкой «Мартини», чтоб парням утяжелить счет, та тоже пойдет к шесту, и от их кружения голова Джеки закружится тоже, а время остановится, натянется и, задрожав, пойдет обратно, отматывая назад день, другой и дальше, дальше…
Маркович, то есть Вовочка, лихорадочно проорет Джеки, что если вращаться вокруг бесконечно длинного цилиндра со скоростью света, то можно и переместиться во времени – это доказал Фрэнк Типлер, решая уравнения Эйнштейна. Нужен просто очень длинный шест, размером с ось Земли, а то и больше, и очень быстрая девчонка, вот типа Лилит…