Джеки же далеко за полночь сбивчиво пожалуется начальнику на проблему с ушами, на эти чертовы призвуки. Маркович посоветует в свойственной манере: «Топай к ухо-горло-носу, дебил, глухие в салоне не нужны. А мне пора в кабинку: Лилит сказала, что Адам и Ева уже там, и моей анаконде, понимашь, не терпится узнать, как у них там складывается… Ты в курсе, где у меня находится анаконда, Джеки?»
Джеки был в курсе.
Через два дня Джеки попадает в городскую поликлинику. Он бы сам, может, еще поленился, потянул, но про врача услышал Юра и сказал: а двинули вместе, мне к хирургу, мениск отваливается после футбола.
Тут уже не отложишь.
Джеки немного нервничает, жалоба на слух не прошла.
На пути в регистратуру, а там и к ЛОР-врачу Джеки подает куртку гардеробщице. Она больше седая, чем блондинка, чопорное лицо, нос с горбинкой, она в белом халате с бирюзовой каймой на воротничке, и на груди бейджик: «Галина Л.». Джеки мельком замечает и домашние такие тапочки, и черные колготки. Она выглядит утомленной, но в движениях ее – сила. Это крепкая, рослая, тяжеловатая в руках и ногах женщина. Таких Джеки видал среди спортсменш в отставке, бывшая конькобежка, бывшая бегунья.
– С ним пришли? – показывает она пальцем на Юрца.
– Да.
– А номерок у него какой? – грозно спрашивает.
Джеки в эту секунду невольно усмехается. За стойкой, на стуле с дырявой перетяжкой стоит рюкзак – ее рюкзак, – и к бегунку молнии прицеплен брелок со стилизованным белым древом и подписью Gondor. «Номерок» и Gondor накладываются в голове Джеки друг на друга…
– Номерок, спрашиваю, какой? – повторяет она громче.
Джеки смотрит в спину Юрцу, тот уже в регистратуру свернул. Джеки зачем-то делает шажок к нему и тут же, поняв свою суетливость, возвращается, избегая смотреть гардеробщице в лицо.
– Не знаю… я не знаю…
– Просто я могу вас на один крючок повесить.
Джеки оглядывает гардероб за ее спиной. Время вечернее, почти все крючки свободны. Зачем вешать на один крючок, если крючков полно? Джеки почему-то впадает в ступор.
– Какой у него номерок был? – спрашивает Галина Л. опять.
– Не знаю, – тянет он к ней опять свою куртку. – Я не знаю.
– Да слышу я, что вы ничего-то не знаете! Глухая я, что ли, а?
Ш-ш-ш… ш-ш-ш…
Значок Gondor при таком гоноре этой грымзы его уже не забавляет.
К сожалению, их отделяла стойка, а то Джеки сделал бы пару шагов и наклонился прямо к ее губам, чтобы расплести этот шум.
Говорит она это, сильнее упирая гневный взгляд. Шум у нее под речью звучит как будто это неразборчивая вторая речь: потише, неприметнее, и это, не образным языком выражаясь, это не то, что какие-то там психоаналитики назвали бы зашифрованным воплем, тайным знаком, «вытянутым купоном», мол, гардеробщица ежится и требует к себе внимания, мол, она высказывает подсознательное… Нет, Джеки буквально слышал под каждым ее словом что-то другое. На октаву ниже, в два раза тише. Так еще звучит, когда говоришь и в груди чуть-чуть катается капелька мокроты.
– Что я вам сделал?
– Идите, все уже я повесила, чего встали?!
Джеки, в отличие от любого другого, не допрашивает ее, отчего она хамит. Нет, он вслушивается в назойливое ш-ш-ш, опять издающееся у нее вторым тоном. Лицо у него при этом несколько озадаченное и даже туповатое.
Но слышит он прекрасно.
Так могла умышленно звучать Диаманда Галас, думает Джеки, в конце восьмидесятых и до середины девятостых он слышал на ее записях дивное обертоновое пение. Например, на альбоме The Sporting Life, где Галас работала с басистом Led Zeppelin, под основным, грудным тоном голоса и при широком мощном выдохе прятался второй голос, на октаву выше, а то и на две, это мог быть даже свистковый регистр, и целью греческой оперной ведьмы был контроль не только основного звука, но и всех призвуков, тянущихся под ним. Это был ее способ выхода на супервысокие, даже по меркам оперного сопрано, ноты…
– Идите, я сказала, идите! Чего номерок не берем?! Я должна распекаться перед вами?!
Тут наконец Джеки различает тайную фразу под внешней речью:
«Показалось, – тут же отметает он, – сам придумал, не бывает, нет…»
Берет номерок, идет и морщится. Ну какая глупая сцена!
Как нелепо это звучит… и как эту глупость пересказать, точнее сюрреалистическое ощущение от этой глупости… Вот Маркович бы смог. У него харизма, язык подвешен, хоть и сальный, однако стенд-ап – он бы четко объяснил. А здесь вроде ничего и не произошло, но мороз по коже. Откуда же, черт, этот звук?
Джеки опять укорил себя и пообещал себе, что не будет слушать музыку в наушниках еще неделю. Для отдыха. Восстановление барабанной перепонки. Пусть полежат молоточки, пусть отдохнут наковальни, и что там еще движется от колебаний воздуха в среднем ухе?
Джеки сел в очередь, не спросив, кто последний.