Та невероятная сила, как магии так и воли, о которой говорил Винсент в самом конце. Бог, что сейчас, под исход дня, тихо сидел в своей комнате и доедал свой, уже давно остывший ужин из макарон и небольшой куриной грудки, вместе с этим размышлял о том, а могла ли в нём, на самом деле, быть заключена хотя бы крупица такой силы. Его магия тьмы уже давно была им досканально изучена и проанализирована. И хоть он сейчас и не видел ей лимита, набравшись ранее веры в собственные силы, но она от этого всё равно не казалась ему хоть сколь либо исключительной.
Она могла наводить страх на его оппонентов, она могла позволять ему раз за разом превосходить себя и становиться сильнее, опираясь на свои чистые эмоции и эмоции других. Однако, даже после стольких «побед», мог ли он до конца позволить себе поверить в то, что теперь способен сокрушить любого? И хоть он посмел называть себя Бог, только вот среди народа прежней Империи это слово уже давно перестало нести в себе хоть какое-либо значение. Император для всех них всегда был куда страшнее Бога, а если даже ему суждено было пасть жертвой этой войны, то и небесным силам было делать здесь нечего.
Но одна только мысль о том, что он и правда способен изменить что-то не просто в себе, и не только в окружающих, но и в самом мире, наполненном тысячью, или даже сотней тысяч чужих мечтаний и стремлений, приводила его в восторг. Она заставляла его тело трепетать. Тьма покрывала его тело, превращая внешне в то чудовище, которого ранее он мог лишь бояться. Однако внутри он ощущал, что эта тьма не несла в себе пустоту и забвение, а наоборот являлась для него воплощением себя самого. Воплощением того Бога, чьё истинное имя было даровано и сейчас принадлежало лишь ему одному. Того Бога чей расчет и выверенность движений в бою были почти смертельно точными.
Того Бога, что когда-то собственными руками отнял у себя самое дорогое в этой жизни. Того Бога, что смог побороть свои страхи и вынести себе единственный справедливый приговор. И, наконец, того Бога, что смотрел своим пронзительным взором в будущее и готов был идти по тому пути, что сам себе проторил. Сквозь всю боль и лишения, сквозь грязь, кровь и пламя.
И, быть может, в тот момент он определённо слегка зазнался, раз смел так думать о себе, так как никогда раньше он не считал своё имя чем-то кроме ничтожной насмешки над непреклонной судьбой. Но теперь он впервые мог сказать, что хотел бы верить в то, что вместе с этим именем он может нести и крупицу ответственности за него.
В ту ночь он впервые за долгое время смог спокойно заснуть. И хоть его первый настоящий бой был уже не за горами, он, наполнившись этой волной решимости, решил для себя, что больше не боится вновь отдать свою жизнь в руки судьбе. Он не знал и никак не мог знать того, что произойдет в тот день, когда ему впервые придется драться с кем-то всерьёз. Биться с кем-то на смерть. Однако он верил, что его тьма, его ветра, его упорный труд и работа над собой сохранят ему жизнь. Впервые он позволил себе такую дерзость, как не бояться в ожидании грядущего дня. Ведь больше то пламя, что когда-то могло поглотить его в один миг, более было не властно над ним.
– Стоп?! А что сейчас произошло? – с ужасом в глазах впился своим взором Асто в своих «сослуживцев».
Он ощущал на своей щеке какое-то до мучительной боли мягкое касание тьмы, что еще секунду назад бушевала прямо перед его взором. Во взглядах остальных членов этого «отряда» он нашел лишь отражения собственной пустоты и беспомощности. То штормовое поветрие, что до этого унесло ту бушующую тьму в сторону внезапно показавшегося отряда врага, теперь превратилось в небольшое дуновение и нежно игралось с одеждой Асто и остальных.
Перед ними на земле образовался четкий широкий раскол, напитанный и еще бурлящий той чернью, что до этого пронеслась по земле. Небольшие витки этой тьмы даже поднимались вверх, будто до сих пор тянулись к чему-то живому. Всё тело Асто было сковано и никак не реагировало на любые его внутренние вопли, а потому ему приходилось лишь молиться, чтобы ни одна из этих теней внезапно не превратилась в щупальце и не рванула к его горлу. Он явно понимал, что бредил и банально не мог держать себя в руках. Однако никогда еще до этого ему не приходилось сталкиваться с такой смертью: той, что появлялась на мгновение, той, что проносилась так близко рядом, а потом оставляла за собой лишь звонкую пустоту, незримо и абсолютно вне любых рамок представления унося с собой столько чужих жизней.
