Он стал невероятно грозным и смертоносным оружием, но Чарльз отлично понимал, что он и вся эта лаборатория стремительно теряют контроль над ним. И если бы им еще удалось отправить его на поле боя, где бы он и взорвался, то ситуация была бы еще в каком-то роде под контролем. Но Чарльз понимал, что не может просто заявить начальству, что они потеряли контроль над столь выдающимся субъектом. Да будь он даже невыдающимся, факт утраты кадра повредил бы лишь генералам и их Десятке, а вот факт такого просчета в управлении со стороны Чарльза и подконтрольных ему людей – уже задел бы его самого.
– Какой я, черт возьми, капитан, если не смог поставить на место одного нерадивого рекрута?! – наконец, гневно выпалил Чарльз – Нам просто нужно не дать ему окончательно зазнаться и поставить на место. Неужели всех магов в этом чертовом подземелье на отшибе не хватит, чтобы сделать это?! Так и к чему я тут тогда только горбатился столько времени? Это просто смешно! Не стоит мне больше поддаваться таким абсурдным рассуждениям, а банально взяться за дело. Как в былые времена…
-«Так что? Теперь у тебя есть, что мне сказать?» – спросил голос у Бога, будто еще не зная ответа.
Эти последние пару недель (ага, вот как быстро время летит, когда только и делаешь, что ходишь то с опущенным носом, то с задранной головой) прошли для Бога нелегко. Он всё время метался из стороны в строну, с трудом осознавая, пытается ли он к чему-то таки прийти, либо окончательно сдаться. Но тот бой с Чарльзом, и те глаза, полные пустоты и абсолютного отрицания, что были устремлены на него в тот момент, казалось, дали ему ответ.
– Я всё это время тщетно пытался бежать прочь и закрывать глаза на то, что мои путь, силы и дальнейшее предназначение уже давно были избраны и дарованы мне этим миром. Миром полным боли и отчаяния. Миром, что вот-вот, кажется, перестанет существовать. И пусть даже в этот раз людям удастся миновать забвение, но то будет лишь небольшая передышка, перед тем как явится истинный конец. И я уже не буду больше искренне смеяться над собой за столь насыщенные высказывания, полные самопризнания и отрешенности. У меня больше нет сил говорить с самим собой простыми высказываниями, которые, однако, несут в себе лишь предзнаменования недалекого будущего. В этот раз я впервые решился смотреть куда дальше.
Он больше не слышал того голоса, ибо больше не отрицал его и не пытался насильно вынуть из себя и выбросить. Он больше не отрицал, что с того самого момента, как он позволил себе окончательно погубить себя и свою мать в тот день, он ни капельки не изменился. Он заново родился в тот момент, переполненный болью и отчаянием, забитый и никем более не любимый ребёнок, беспомощно плачущий в уголке. Слезы никогда не переставали стекать с его щек с того самого момента. Всё это время, глубоко внутри себя он не мог отпустить эту мысль. И она беспощадно терзала его.
– Но делала она это не чтобы навредить – вглядываясь в свою ладонь и стараясь найти среди многочисленных линий на ней и свой маршрут, начал говорить себе Бог – А чтобы показать кое-что. Это что-то, что я так наивно пытался всё это время для себя создать здесь: сначала я желал овладеть магией и защитить себя, затем стать героем и с её помощью защитить и других. Всё это время я пытался защитить кого-то, не понимая от чего. Лишь в ночных кошмарах представляя себе образ того чудовища, что мне суждено будет сразить когда-то.
Только вот то были отнюдь не кошмарные сны, а пророчества. Ведь вместо того, чтобы до последнего дыхания защищать других от этой незримой угрозы, некого абсолютного воплощения зла в этом мире, ему проще самому стать им и получить над этой силой полный контроль.
– Больше в этом мире не будет другого зла. Я соберу на себя всю боль, скорбь, отчаяние и страх этого мира и его обитателей. Я стану идеальным и вечным воплощением ненависти. Я стану Богом, которого будут бояться, перед лицом которого ни одна живая душа не посмеет больше и подумать о том, чтобы навредить ближнему. Ибо если хоть одна душа в моем мире останется одна, то всепоглощающие ужас и тени пожрут её без остатка! Они зовут меня монстром, и я им стану! Они зовут меня Богом! И я им стану…
Винсент, что теперь тоже оказался, будто насильно, заперт в своей комнате самим собой, искренне не понимал, что же теперь ему нужно сделать. Всю свою жизнь он прожил, не заботясь и не думая ни о чём. До войны на его стороне постоянно была семья и друзья. Когда сгорел его дом, соратником ему стала ненависть. А когда её огонь угас и отпустил его, то с самого дна небытия его подобрал к себе Чарльз. Всё это время он был лишь ведомым и мог лишь смотреть, как вперёд идут другие, а затем идти за ними. Но когда он впервые упёрся в тупик, а все остальные оказались чересчур заняты своими делами, дабы показать ему путь, как выбраться, или банально оказались бессильны пред его проблемой, то он навеки застрял в этой тюрьме.
