В ту зиму Алкивиад, как будто все тот же и, однако, изменившийся, поскольку пережитые испытания сделали его осторожным, возобновил беседы со своим ментором Сократом. Я с интересом прислушивался к их разговорам и отмечал, что зачастую он открыто спорит с философом.
Оба они полагали, что определенные пороки – непостоянство, бесчестность, личная корысть, фаворитизм и кумовство – разрушают власть. Сократ настаивал, что нужно искоренять в себе эти пороки, Алкивиад – что надо таить их от посторонних взглядов. Их разногласия коснулись и обязательных для власти добродетелей – великодушия, неукоснительности, милосердия и честности. Сократ полагал, что обладание ими необходимо, Алкивиад – что их можно симулировать. Их доктрины все больше и больше расходились: если Сократ добивался морали, то Алкивиад довольствовался ее видимостью.
– Богатство, дражайший Сократ, – это репутация. И если она существует и блистает, не важно, зиждется она на истине или на лжи. Демократия сводится к господству мнения. Тот, кто овладевает мнением, оказывается безукоризненным демократом.
– Ты слишком торопишься, Алкивиад. Что лучше – чтобы народ боялся тебя или любил?
– Разумеется, чтобы любил.
– Однако ты сам познал страшную оборотную сторону любви.
– Это было за моей спиной! Чтобы очернить меня, воспользовались моим отсутствием.
– Именно. И все же что бы произошло, если бы тебя боялись больше, чем любили?
На мгновение Алкивиад растерялся. А затем уверенно возразил:
– В Спарте вождя боятся. В Афинах – любят. Ты что, Сократ, предпочитаешь олигархию демократии?
– Нет, но я предполагаю слабость демократии: народ испытывает потребность любить, а правитель – быть любимым. Слишком много чувств. Слишком много страсти. Слишком много подводных камней!
– Тогда какое решение ты предлагаешь?
– Уважение. Перикла не любили и не боялись – его уважали, потому что он был справедлив. В нем преобладали человеческое достоинство и порядочность.
Ксантиппа, которая то и дело появлялась в комнате, снуя туда-сюда, дабы убедиться, что слуги занимаются своим делом, не упускала ни единого слова из беседы мужа с учеником и, даже выйдя, приникала ухом к двери. Бывало, когда спорщики расходились, чтобы прилечь, она решалась прокомментировать подслушанное Сократу. Однажды вечером она воскликнула:
– Алкивиад всякий раз покидает тебя совершенно девственным!
– То есть как?
– Я имею в виду единственную девственность, которая у него осталась: девственность сознания. На нем, мой бедный Сократ, нет ни следа твоего обучения. Что это за наука, если ничто из услышанного не усвоено!
– Молчи! Ты всегда его недооценивала.
– Зато ты переоцениваешь свое влияние на него.
– И что ты мне советуешь? Перестать вмешиваться? Я не могу позволить ему делать и заявлять неизвестно что.
– С таким же успехом можно ловить форель в бурном ручье…
Ксантиппа, светлая голова, уловила, что идеи учителя и ученика теперь не совпадают. По мнению Сократа, власть должна быть мудрой; по мнению Алкивиада – действенной. Один видел достоинства правительства в нравственном совершенстве, другой – в политическом.
Дафна тоже испытывала к Алкивиаду недоверие, за которым скрывалась ревность. Всякий раз, когда я за полночь возвращался домой после наших с ним встреч, она дотошно расспрашивала меня:
– Что он тебе рассказывал? О чем вы говорили?
Она едва прислушивалась к моим ответам и раздраженно делала вывод:
– Ты слишком часто с ним видишься.
А вот сыновья мои его обожали. Милон и Софрониск упросили меня оплатить им снаряжение гоплитов – оружие, шлемы, щиты и доспехи, – чтобы сблизиться с Алкивиадом и сражаться бок о бок с ним. Прежде я ухитрялся держать сыновей подле себя, намереваясь обучить их медицинским премудростям.
Мои сыновья были правы: пора уже покончить с этой войной. Хотя Афины видели в Алкивиаде спасителя, город еще не был спасен. При поддержке персов спартанцы жестоко атаковали нас.
Мы обратились к тому, кто был послан нам богами.
