Народное рвение подтолкнуло самых богатых и влиятельных граждан, доверяющих Алкивиаду, дать ему все, что он потребовал, чтобы сражаться со Спартой. И тот с сотней кораблей вышел в море. Высадившись на острове Андрос, он одержал победу над местной армией и спартанским войском, но потерпел поражение при взятии города. Это удивило. Все были убеждены, что для него нет ничего невозможного, и со дня на день ожидали известий о взятии Хиоса и остальной Ионии. Если и существовал когда-нибудь человек, ставший жертвой собственной славы, то это Алкивиад. Зная дерзость предыдущих завоеваний полководца, некоторые заподозрили его в нерадивости и недостаточной вовлеченности. При этом даже не потрудились оценить возможности лакедемонян, которым помогали персы, делавшие мощные финансовые вливания, и которыми командовал новый, исключительно талантливый военачальник Лисандр. Алкивиад же, с трудом плативший своим матросам и солдатам, отправился в Карию, чтобы собрать там деньги на содержание армии. На Самосе он передал командование флотом своему верному другу Антиоху, опытному лоцману, горлопану, бесстрашному, но беспечному и недалекому на грани тупости. Алкивиад запретил ему вступать в битву, даже если она будет развязана неприятелем. Однако безрассудный Антиох с двумя триерами устремился к Эфесу, где, столкнувшись нос к носу со спартанскими кораблями, принялся поносить и провоцировать противника. В ответ на оскорбления Лисандр выслал навстречу неприятелю несколько кораблей, а затем и всю флотилию. Афиняне поступили так же. Лисандр разгромил афинян, убил Антиоха, завладел многими кораблями и взял в плен множество вражеских солдат.
Сколько времени продлились бы славословия, лившиеся на Алкивиада? Один из его хулителей, Фрасибул, тотчас отбыл с Самоса в Афины, чтобы сообщить народу, что, чудовищно злоупотребив своей властью и доверив командование флотом своему товарищу по разврату, Алкивиад погубил всех, а сам отправился в соседние края ради собственного обогащения и распутства с гетерами. Кроме того, Фрасибул осудил полководца за то, что тот построил во Фракии, недалеко от Византии, форты, чтобы обеспечить себе отступление. Афиняне слишком рассчитывали на Алкивиада? Доверие мгновенно ослабло. Столь же скорые на решения, как и на отказ от них, они безоговорочно поверили в эти обвинения и, подобные алчному пламени, сожгли того, кому курили фимиам, перешли от подобострастия к ненависти, сместили Алкивиада и назначили других стратегов. Было составлено официальное обвинение. Начиналась новая травля этого человека… Идиллия закончилась.
Получив известие о столь неожиданном повороте, Алкивиад испугался за свою жизнь. На сей раз он поспешно оставил флотилию, покинул лагерь афинян и укрылся в своих стенах, в одном из малых фортов, возведенных им в Херсонесе.
Вернется ли он? Или это окончательное изгнание?
Недоразумение разрушило союз человека и города: Афины хотели владеть Алкивиадом, а Алкивиад хотел владеть Афинами.
Увижу ли я его еще когда-нибудь?
И пришел ужас. Животный.
Нам казалось, мы о нем думали, даже подготовились к нему и надеялись, что обезопасили себя от худшего. Однако внезапная катастрофа всегда ошеломляет, поражает и опустошает.
Ранним утром, под блеклым осенним небом, когда Афины медленно пробуждались от хриплых петушиных криков, в нашу дверь постучал вестник. С бледным лицом он произнес слова, которых мы с Дафной желали бы никогда не услышать: оба наших сына погибли в бою.
Потрясенная, Дафна пошатнулась, поискала стену, чтобы опереться, вытянула руки, но, натолкнувшись на пустоту, рухнула на пол. Я бросился на помощь и прижал ее к своей груди. Уткнувшись мне в плечо, она задыхалась. Я кивком поблагодарил изнуренного вестника, который тотчас отправился продолжать свой зловещий обход, бродить от порога к порогу и извещать родителей о кончине их детей. Словно громом пораженный, я ничего не чувствовал. Как жизнь могла покинуть моих мальчиков, таких сильных, таких юных? Как дыхание могло исчезнуть из их груди, такой широкой и крепкой? Как мои сыновья могли превратиться в трупы?
Дафна так страдала, что я отложил все и не занимался ничем, кроме нее. Затем мне пришлось сообщить страшную новость малышке Эвридике, которую так обожали старшие братья. Чтобы облегчить ее непонимание, сдержать ее слезы, умерить ее стенания и взять на себя бо́льшую часть ее страданий, я окружил дочь нежностью и ласками.
Сражение при Аргинусских островах обернулось полной катастрофой. Правда, Афины одержали верх над Спартой, однако непомерной ценой. Часть афинского флота под командованием преемника Алкивиада Конона пошла на дно возле Лесбоса: утонули двадцать пять триер (у спартанцев – семьдесят пять), а вместе с ними гребцы, матросы и гоплиты, которые должны были сойти на берег. В ту же минуту ветер усилился, внезапно начался шторм, что помешало экипажам поднять на борт тех, кто еще держался на плаву. Всех поглотила разбушевавшаяся пучина. Так что Милон и Софрониск, которые плыли на третьей триере, не погибли в бою, а утонули. Их плоть кормила рыб.
