Победа Афин отдавала горечью. Прежде всего, для этой экспедиции город привлек огромные силы, чтобы пополнить войска; экклесия даже предоставила метекам и вольноотпущенным рабам статус граждан. Во-вторых, многие семейства, как и мое, страдали от невозможности получить тела своих отпрысков, тем более что гражданская традиция предписывала не оставлять без погребения тех, кто погиб за родину. Скорбящее население Афин не было склонно ликовать по случаю военных успехов. Хуже того, назрел, распространился и прозвучал вопрос: почему тонущим не оказали помощь? В этом обвинили отправленных на место восьмерых стратегов. Путем голосования собрание объявило военачальников не соответствующими своим должностям и потребовало их незамедлительного возвращения в Афины.
Двое бежали, шестеро вернулись. До суда их поместили в тюрьму. В первый день слушаний они снискали симпатию народа, сложив всю вину за случившееся на шторм, из-за которого невозможно было ни спасти живых, ни извлечь из воды утонувших: попытавшись, армия понесла бы еще больший урон. К несчастью, из-за превратностей календаря процесс пришлось приостановить: на следующий день начинались церемонии Апатурий – слово означает «те, у кого общий отец»: это семейный праздник, когда все собираются дома, а отцы вносят в списки фратрии имена законных жен, родившихся с прошлых Апатурий детей и сыновей, достигших шестнадцати лет и ставших гражданами. В течение этих трех дней в семьях особенно остро чувствовалось отсутствие солдат и моряков. Ко дню возобновления прений ветер переменился, скорбящие родители явились в черных одеждах и с обритой в знак траура головой, стратегов осудили и вознамерились приговорить к смерти.
Сократ категорически воспротивился. В тот год он исполнял должность притана и восстал против этого коллективного приговора, доказав его незаконность: афинский закон строго предписывал судить людей лично, а не группой. Философ отказался попирать право.
Слушая его мощное обращение, я заметил, до какой степени Сократ изменился. С некоторых пор он активно и очень заметно включился в политическую жизнь. Подобно Периклу, философ осмеливался оспаривать общее мнение. Еще недавно он беседовал, теперь выступал с речами – подобное поведение мало соответствовало его природе, а еще меньше – его философии. По размышлении я заметил, что такая метаморфоза произошла с ним, когда Алкивиад окончательно покинул афинскую армию на Самосе и укрылся в стенах форта во Фракии. Учитель перестал раскрываться через своего ученика, больше не полагался на него – теперь он сам вступил в бой, он действовал. Освободившись от своей обременительной любви, а заодно и от неоправдавшихся надежд, Сократ породил иного Сократа.
Увы, сколь бы мощно ни прозвучало его выступление в защиту правосудия, исступленно жаждущий отмщения и взвинченный ораторами-демагогами народ приговорил восьмерых стратегов, руководивших победоносным сражением при Аргинусских островах, к смерти. Шестеро присутствовавших на заседании были казнены.
Спустя несколько недель обескровленная Спарта послала Афинам предложение о мире. По-прежнему разгоряченное собрание отклонило его, что привело к последнему акту этой войны, новому морскому сражению.
Желая почтить память своих сыновей, я, несмотря на опасения Дафны, предполагал принять в нем участие, однако неожиданное событие заставило меня увидеть происходящее в ином свете.
На Афины обрушился снегопад. Сильный. Гнетущий. Он похоронил под собой храмы, статуи и монументы: обычно разноцветные, они превратились в белых как мел призраков. Приглушенные падающими хлопьями звуки уже не доносились из квартала ремесленников, город погрузился в гробовое молчание. Из-за холода и гололеда никто не отваживался выйти на улицу. Все словно вымерло, застыло навеки. Подобно воспоминаниям о наших ушедших, на нас давил снежный саван.
Мы дрожали от холода. В непривычном к суровым зимам городе снег был редким, если не экзотическим явлением. Вдоль сточных канав лежали умершие от обморожения нищие. Тогда жрецы обошли Афины, собрали скитающихся по городу несчастных бездомных и устроили их в храмах. В жилищах домочадцы, включая рабов, сидели в одной комнате и жались к очагу или дымовой трубе.
В тот день Дафна предупредила меня, что уходит к Ксантиппе, где они обе целый день будут ткать. Ничем не занятый, расстроившись, что мне предстоит томиться от одиночества, я все же отпустил ее, надеясь, что, пусть даже вдали от меня, Дафна немного утешится.
Я подремывал возле огня, в тоске вспоминая приятные моменты, связанные с моими мальчиками, когда в дверь постучали. Слуги сообщили, что меня желает видеть женщина, прибывшая в двухколесной повозке с четырьмя рабами.
Уверенный, что какому-то больному требуется моя помощь, я поспешил наружу.
На пороге стояла Нура в широком плаще из черной шерсти. Запорошенный снегом, он казался расшитым алмазами.
– Ноам, пожалуйста, приюти нас.
