– Я очень на это рассчитываю. Я пытаюсь. Теперь уж я не скоро встречу такого, как Перикл.
Нура была права. Никаких шансов. Ее пальцы теребили медальон, который она носила на золотой цепочке, и я узнал заключенную в стеклянную каплю светлую прядь, некогда украшавшую черную шевелюру Перикла. Когда мне случалось воображать нашу случайную встречу с Нурой, я ожидал увидеть ее воинственной, высокомерной, даже агрессивной. Она же оказалась простой, искренней, смирившейся и потерпевшей поражение.
Я попросил ее в нескольких словах рассказать мне, что произошло на Лесбосе после моего отплытия.
– Отплытия? – возразила она. – Я бы назвала это бегством. Я продолжала любить Сапфо и научилась делиться ею. Затем нам пришлось отплыть с Лесбоса, потому что тиран Мирсил намеревался выступить против нее. Проведя долгие годы изгнания во Фракии, мы вернулись под власть Питтака. Сапфо уже состарилась. Я видела, как она мирно угасла в своей постели.
– Мне говорили, будто из-за неразделенной любви она бросилась со скалы в море.
– Это легенда! Людям непременно хочется, чтобы она умерла несчастной, чтобы расплатилась за испытанное сладострастное наслаждение и блаженство. Так вот, пусть кое-кому это и не понравится, но она мирно скончалась у меня на руках, с любовью глядя на мое неизменившееся лицо[61].
Нура отвернулась. Я догадался, что она решилась открыть мне самое сокровенное – то, что долгое время хранила в святилище своей души. Пытаясь скрыть слезы, она, чтобы сменить тему разговора, указала на Тибора:
– Я стараюсь заботиться о папе. Мы скоро уедем… далеко.
Я обратил внимание на то, что в последний момент она скрыла, куда они направляются.
– Нура, давай придумаем какой-нибудь способ поддерживать связь. Мы оба, ни ты, ни я, не знаем, что может случиться завтра. Когда-то мне годами пришлось бродить по свету, пока я тебя не отыскал.
– Тогда ты страстно любил меня, – вздохнула она.
– Мы никогда не перестаем любить.
Насторожившись, она подняла голову. Блеснули ее зеленые глаза.
– Ты прав, Ноам. Чувство меняется, но не исчезает. Если мы больше не любим друг друга, значит никогда и не любили.
– Я действительно любил тебя. Значит, я…
Невозможно произнести самые главные слова, однако, невысказанные, они стояли в горле и не давали дышать. Нура почувствовала мое намерение и тоже прошептала:
– Я действительно любила тебя. Значит, я…
Она сознательно осеклась. Молчание витало между нашими чувствами и целомудрием. Что за неосязаемая очевидность всегда соединяла нас? Глядя на Нуру, я как никогда остро ощущал, что живу единственный раз.
Она прервала затянувшееся молчание:
– Статуя Афины.
– Что?
– Колоссальное изваяние Афины из золота и слоновой кости на Акрополе, в наосе, в центре Парфенона. Откроешь лючок под масляным светильником. Это я велела его установить. Туда ты можешь сунуть папирус для меня. А я – для тебя.
– Ты это… предвидела?
– Так, подумала… Фидий мне ни в чем не отказывал. Тогда я не знала, для чего это может пригодиться, а сегодня догадалась. Ну что, Ноам, подойдет тебе такой ящик для посланий?
– Да.
В комнату вошла малышка Эвридика. Она только выбралась из постели и еще потягивалась – веки припухли со сна, волосы в беспорядке, слипшиеся реснички, влажные губки. Не заметив посторонней женщины, тепленькая, она, мурлыча, прижалась ко мне и получила порцию утренних поцелуев.
Когда дочь оторвалась от моей груди, я представил ей Нуру. Две кошечки, одна прекраснее другой, приглядывались, принюхивались и оценивали друг друга. Наэлектризованный воздух вибрировал. С обеих сторон я ощутил нечто вроде ревнивого беспокойства. Они вот-вот выпустят когти. Затем Эвридика приняла решение почтительно поздороваться с Нурой – так склоняются перед очень пожилой дамой. Сколько неуважения было в этом чрезмерном подобострастии! Манерное поведение девочки было рассчитано на то, чтобы, оставаясь вежливой, таким образом уничтожить гостью, а я при этом не мог бы упрекнуть дочь в бестактности или неуместном жесте. Нура, ничуть не одураченная, отреагировала с ледяной любезностью. Понимая, что мы еле избежали неприятного момента, я кликнул слуг и попросил их увести Эвридику на завтрак.
Когда девочка вышла, Нура ограничилась единственным комментарием:
– Эта Эвридика – неземная красавица.
Она перестала хмуриться, поднялась и пощупала пульс Тибора:
– Папе лучше. Он согрелся.
Подойдя к Тибору, я подтвердил ее наблюдение.
– По правде говоря, – продолжала она, – он не так страдает, когда погружен в эту летаргию. Мы покидаем тебя, Ноам. Спасибо. Я больше не стану нарушать твой день.
Моя рука сама собой вцепилась в ее руку, чтобы удержать, но, подумав, я разжал пальцы. Улыбаясь краешком губ, она оценила порыв больше, чем последовавшую за ним реакцию.
– Живи то, что должен прожить здесь, – заключила она. – Доведи до конца свою историю с Дафной. Вы с ней счастливы?
– Сейчас нас обуревает скорбь – мы оплакиваем наших погибших на войне сыновей. Но в обычное время мы буквально купаемся в счастье.
– Вот и отлично.
– Моя Дафна такая пылкая, такая веселая, такая искренняя, такая чистая…
