– Моего отца в молодости, пожалуй. И деда. Это всегда всех удивляло.
Он заморгал, а это свидетельствовало, что он себя не одобряет. Он осуждал себя за то, что обманывает Бритту, которая с полным основанием требует правды. И что же теперь делать?
Бритта вновь обратилась к Нуре:
– А ты?
– Что – я?
– По вашей линии что, у женщин фатальная генетическая предрасположенность влюбляться в мужчин из его рода? Они ведь все из поколения в поколение на одно лицо.
В смятении Нура с трудом импровизировала на ходу:
– Я не влю… Я живу со Свеном, Бритта, я обожаю Свена, моего мужа, отца моей дочери, твоего отца. Что ты еще придумаешь?
– Да, ты любишь папу, но и Ноама ты тоже любишь.
– Ты заблуждаешься, Бритта. Подумай о портретах… Я унаследовала оранжевый сундучок с этим лицом на портретах, которое сохраняется веками и неподвластно времени. Так что можешь себе представить, какой шок я испытала, увидев Ноама. Двойника мужчин, которых любили женщины моей семьи. Есть от чего потерять голову, верно?
– Хм…
Такой ответ не устраивал Бритту. Девушка знала, что, поскольку не умеет сострадать, не особенно блистает и по части понимания других людей. Так что сейчас она решила отложить эту проблему. Нура и Ноам слегка взбодрились. В конце концов, гипотеза Бритты, ее объяснение целым поколениям точных копий Ноама, обходит стороной самый главный и скандальный факт – их бессмертие.
– Какая завораживающая история эта твоя линия… – буркнула Бритта Ноаму. – Возможно, это означает, что хромосомы не смешиваются и участие, отведенное женщине в воспроизводстве, практически равно нулю.
– Несомненно, – откликнулся Ноам.
– В генетике это, возможно, первый случай, – хихикнула Бритта.
– Э-э-э… ну да…
– Если не отклонение. Ты никогда не пробовал разобраться?
Ноам напрягся. Он категорически отказывался снова запутываться во лжи. Что ответить Бритте?
Она улыбнулась ему:
– В любом случае его обнаружат. Потому что образец твоей ДНК я тоже передала в «Этернити Лабс».
Ноам и Нура в панике переглянулись. Передача образца ДНК Нуры для сравнения с ДНК Бритты привела к этой сцене, но передача ДНК Ноама для исследования его генетических особенностей ставила под угрозу их обоих. Они не просто так оберегали сведения о своей аномальной природе: у кормила власти «Этернити Лабс» находился тот, кому ни за что нельзя узнать ничего, – Дерек.
Что это было – конец света?
Чреватые копотью тучи, зловещие и черные, нависли над пейзажем и подавляли его своей гигантской тенью. От их враждебности атмосфера становилась удушающей. Воздух кусался, холод проникал под одежду, липкая влажность отравляла легкие. Даже прибрежный песок как-то злобно съежился, сгорбив ноздреватую спрессованную спину. А неподвижное море сократилось до размеров усеянного ошметками пены серого щита, которого на горизонте едва касались какие-то безмолвные паруса. Я направлялся к Эгоспотамам. Ничто больше не держало меня; вот уже долгие недели я ни с кем не перекинулся ни единым словом. После визита Нуры Дафна исчезла, я без объяснений передал Эвридику заботам Ксантиппы и оседлал коня, чтобы добраться до сурового, уединенного полуострова, где предстояло произойти сражению между Спартой и Афинами.
Если это был не конец света, то конец моего мира. То, во что я верил, – верность Дафны, дружба Алкивиада, текущая в венах моих детей кровь моих предков – все рухнуло. В свете того, что поведала Нура, во мне за время многодневной скачки из Афин пробудились воспоминания. Вечное беспокойство Дафны не имело ничего общего с тревогой потерявшей уверенность в себе супруги, как я наивно считал; то был скорее страх испугавшейся разоблачения клятвопреступницы. Ревность, которая овладевала моей женой, когда я долгие часы проводил с Алкивиадом, ни в коей мере не свидетельствовала о ее любви ко мне – она объяснялась опасениями, что однажды он чересчур разоткровенничается. Алкивиад же, справляясь о своей дочери, убеждался, что я ее люблю, а она делает честь красоте и здоровью своего отца. А я-то еще был ему за это благодарен! Какая наивность! Я полный кретин, недоумок, олух – и ведь ни тени сомнения, хотя я и замечал, что Дафна смотрит на Алкивиада как-то по-особенному. Меня терзало предположение относительно Милона. Уверенный, что я зачал его с Дафной в Олимпии как раз в тот день, когда одержал победу в Играх, я объяснял ширину его плеч и мощное телосложение силой, показанной мною в том состязании. Однако, по всей видимости, в те летние месяцы Дафна смастерила его с другим атлетом. С каким? Я копался в воспоминаниях, пытаясь понять, какой борец – непременно борец, учитывая комплекцию Милона, – предоставил основное сырье. Тщетно… Что же касается Софрониска, мне еще труднее было придумать, кого бы определить в его производители. Зато я вдруг обнаружил полную внешнюю непохожесть троих своих отпрысков, что прежде никогда не бросалось мне в глаза, поскольку я всегда стремился найти сходство их черт с материнскими.
