– Себе на погибель! – воскликнул Алкивиад.
– Ради нашей победы!
– Клянусь Афиной, как бы мне хотелось быть кем-то другим, чтобы вы мне поверили!
– Только вот ты – это ты, – заключил Менандр.
На сей раз Алкивиад не выдержал удара. Его будто оглушили. Махнув рукой, Тидей дал понять, что разговор окончен.
– Уходи. Стратеги мы, а не ты.
Алкивиад бросил на меня последний умоляющий взгляд. Я отвел глаза.
Выбитый из колеи, удрученный, он ссутулился, развернулся, тяжело ступая, двинулся к своей лошади, с трудом взобрался на нее и удалился – без единого слова и жеста. Ночь окончательно заволокла небо, тьма распространялась со скоростью холодного порыва ветра.
Гнетущая тишина опускалась на нас, прерываемая лишь хлюпаньем лодок, и наконец силуэт всадника миновал череду дюн и исчез во тьме.
Тогда афиняне разразились радостными криками и, гордые, что смогли противостоять Алкивиаду, принялись поздравлять друг друга.
Лишь узрев их ликование, я вдруг постиг, что, возможно, мы ошибаемся: движимые гордыней, они противостояли Алкивиаду, но устоят ли они против Лисандра? Если Алкивиад рискнул прийти сюда, зная, что будет освистан, оскорблен и унижен, значит он, видимо, был уверен, что афиняне заблуждаются. А я-то почему к нему не прислушался? Из-за Эвридики и Дафны – по причине, с его настойчивым предостережением никак не связанной. Мотивы, запустившие механизм нашего упрямства, явственно доказывали, что мы сильно расположены обманываться.
Но разве представший перед нами человек не слыл виртуозом в искусстве обманывать других? Наше недоверие к Алкивиаду стало плодом того, что он посеял. Бесконечным вилянием на службе своему честолюбию или самолюбию он под конец жизни полностью истощил кредит доверия к себе…
Но можно ли теперь считать Алкивиада только лжецом? Человек, который обманывает один раз, даже два или больше, не обманывает каждый раз. Предательский поступок не делает из человека окончательного предателя, как мудрый поступок не делает абсолютным мудрецом. И более того: зная Алкивиада, разумно было иметь в виду, что он способен на худшие уловки, однако презреть его аналитические способности означало бы отмахнуться от его ума.
Уже назавтра грянул ответ.
Как и предвидел Алкивиад, когда афиняне возвращались на стоянку, день тщетно прождав перед Лампсаком, Лисандр воспользовался моментом раздрая и направил за ними вслед флотилию, которая внезапно атаковала. За несколько часов упорного боя спартанцы захватили или потопили сто семьдесят афинских судов – спастись удалось только девяти триерам, – массу людей убили, а остальных доставили в Лампсак. Там, узнав от одного лазутчика, что афиняне в случае победы якобы собирались отрубить спартанским пленникам правую руку, лакедемоняне перерезали три тысячи пленных.
Чуть позднее они взяли Афины, сожгли афинские эскадры и разрушили Длинные стены. Война была окончена. Афины ее проиграли.
Была бы история другой, прислушайся мы тогда к Алкивиаду?[63]
Я никуда не спешил. В Афинах меня никто не ждал – разве что напуганная Дафна и Эвридика, которая ничего не поймет. Что делать? Я видел только одно решение: развестись, поручить Эвридику заботам ее матери и перебраться в другой квартал, подальше от них. А вот порывать с Сократом и нашими общими друзьями мне не хотелось. Кое-кто из них наверняка узнает, что Дафна меня обманула. Ну что же, бесчестье падет на нее, а не на меня.
Каково же было мое потрясение, когда, проникнув в город, я обнаружил свободно разгуливающих повсюду спартанских солдат! Я прошел вдоль целой череды покинутых и сожженных домов, пробрался мимо кучи пепла и груды сваленных под стенами камней, видел двери, крест-накрест забитые досками для защиты от нищих и бродяг. Что случилось?
Превозмогая отвращение от одной только мысли о столкновении с Дафной, я вернулся домой. Бесцельно слонявшиеся по коридорам слуги с воодушевлением встретили меня, довольные, что после долгих дней и недель разлуки вновь видят своего господина. Дафна так и не появилась, сообщили они мне, а Эвридика живет у Ксантиппы.
Я поспешил к Сократу. Признаюсь, я волновался, как поведет себя девочка. Как я отреагирую, если она бросится мне в объятия? Хлынет ли моя былая любовь к дочери наружу из небытия, куда я ее спрятал? Или я смогу оттолкнуть ее, навязать дистанцию, которая отныне будет определять наши отношения?
К моему превеликому счастью, в тот момент, когда я оказался возле дома Сократа, они с Эвридикой как раз выходили. Я спрятался за фруктовым лотком. Увидев радостное лицо философа, понаблюдав за их оживленной беседой, я пришел к выводу, что девочка его очаровала. Рука в руке они удалились в сторону агоры.
Я постучал в дверь и спросил Ксантиппу. Раб проводил меня в патио.
Встрепанная, с тревожным и недоверчивым лицом, Ксантиппа бросилась мне навстречу:
– Здравствуй, Аргус! Где она?
– Кто?
– Почему она не вернулась с тобой?
– Да о ком ты?
– О Дафне, разумеется.
Я нахмурился. В нескольких словах я объяснил ей, что не встречался с Дафной с тех пор, как привел сюда Эвридику.
– Как?! Вы разве не вместе уехали?
– Ни в коем случае.
