Кому, кроме Дафны и жеребцов-производителей, были известны эти тайны? Точно уж не Сократу, который, помимо всего прочего, детей недолюбливал. Ксантиппе? Думая об этом теперь, я вспоминаю, что она всякий раз меняла тему, когда, склонившись над колыбельками, мы заговаривали о наследственном сходстве. Тем не менее, с основанием или нет, я считал Ксантиппу правдивой. На мой взгляд, она понятия не имела о последовательных адюльтерах сестры, но чуяла, что дело нечисто. Наверняка она тщательнее, чем я, вглядывалась в лица моего потомства, и это тревожило Дафну.
По прибытии в Херсонес я топтал земли, в которых укрывался Алкивиад. Он владел построенными на берегах пролива небольшими фортами и жил во Фракии как местный царек.
Для чего здесь присутствовали войска? После жестокого поражения при Аргинусских островах командование флотом принял блистательный спартанский полководец Лисандр. Благодаря своей дружбе с оказавшим ему внушительную финансовую поддержку персидским царевичем Киром Младшим Лисандр в кратчайшие сроки восстановил свой флот. А затем усилил атаки на города – союзники Афин, расположенные на островах или в Аттике. Он даже довел свои корабли до берегов Пирея, откуда, спасаясь от нашего преследования, устремился в Геллеспонт. Там он разместил свои эскадры в городе Лампсаке, который разграбил. Через этот важный пост мы ввозили зерно. Итак, сто восемьдесят афинских триер прибыли к противоположному берегу Геллеспонта, в пятнадцати стадиях[62] от Лампсака, чтобы наблюдать за Лисандром, снять его экономическую блокаду и вступить с ним в бой.
Миновав пустошь, заваленную ржавыми якорями, шкивами, сломанными мачтами и множеством отходов морского путешествия, я обнаружил стоянку наших триер. Какой абсурд! Они были не причалены к пристани или дебаркадеру, а попросту стояли вдоль пляжа. Что за причуда?
Я добрался до временного лагеря, разбитого моими соотечественниками.
Несколько очагов. Шатры. Воткнутое в песок оружие. Корабли возвращались. Люди расслаблялись кто во что горазд. Одни дремали, другие пели, плясали, беседовали, играли в кости, гоняли мяч или прогуливались вдоль берега. Ноздри мне щекотал запах поджаренного на огне осьминога. Подойдя к главному шатру, я представился Тидею и Менандру, стратегам, с которыми имел случай пировать в Афинах.
Они приняли мое предложение врачевать моряков и заботиться о раненых, похвалившись тем, что в настоящий момент не испытывают в моих услугах никакой нужды. А затем поделились своей стратегией: их флот ежедневно поднимает паруса и направляется к городу с учебной атакой. Там он поджидает у выхода из порта и дает бой спартанцам. К сожалению, Лисандр не принимает его и держит свои корабли на якоре, в самой глубине удобной гавани. А наши к вечеру возвращаются на пляж.
Внезапно наш интерес привлек появившийся вдали силуэт.
Какой-то одинокий всадник, чьи черты в сумерках невозможно было разглядеть, резко остановил загнанного скакуна на вершине дюны и теперь внимательно всматривался в побережье. Задрапированный в длинный темный плащ, он не выставлял напоказ эмблемы армии.
Щелкнув языком, он послал коня вниз. Скакун неторопливо двинулся в нашу сторону, ловко ставя копыта в рыхлую почву.
Перед нами предстал Алкивиад. Прибывший из неведомых краев, он будто явился из иного времени – столько событий произошло, пока он отсутствовал. Его окружала аура одиночества. Он скитался, волоча за собой свое изгнание. Прежде неизменно окруженный разношерстной свитой или многочисленным войском, сегодня он вырвал себя уж не знаю из какого уединения. Остановив коня и осознавая, что густое молчание придает моменту весомости, он без единого слова кивком поприветствовал стратегов.
Когда среди них Алкивиад узнал меня, его глаза вдруг осветились особым огнем; его обрадовало мое нечаянное присутствие, однако он мгновенно взял себя в руки – ему было важно держать ситуацию под контролем.
Он спешился, передал коня гоплиту и подошел к нам. Светло-гнедая кобыла двинулась было за ним, как если бы служила ему не только скакуном, но и защитницей, хранительницей, – Алкивиад действовал так не только на людей, но и на животных.
Пока он приближался, мы не спускали с него глаз. Молодость покинула его. Зато красота осталась прежней. Юношеское сияние он обменял на приглушенный свет зрелости: меньше эффектности – но четче черты, меньше блеска – но больше выразительности в лице, меньше гибкости – но больше телесной крепости, меньше чувственности – но больше твердости в изгибе губ. У него даже поздняя осень выглядела великолепной. Вглядываясь в него, я находил ответ на вопрос, который Алкивиад задавал себе после чумы: получил ли он бессмертие? Очевидно, нет. Годы оставили на нем свой отпечаток. Пусть горделиво, сохраняя великолепие, но его организм изнашивался. Выходит, не стать Алкивиаду моим товарищем по бессмертию. Впрочем, тем лучше. На роли изменника мне вполне хватает Дерека…
Его встретили с некоторым изумлением. К его внезапному выходу на сцену никто не был готов. И на этом сюрпризы не закончились.
