Сперва Тридцать тиранов подвергли гонениям афинян, связанных с прежним свободным режимом: тех, кто открыто не выступал за них, они считали своими противниками. Начались изгнания, поспешное бегство темными ночами новолуния, казни без суда и следствия. Вмешался Сократ: перед коллегией граждан, в которую входили только друзья Тридцати, он выступил в защиту закона и жестко раскритиковал приговоры в отсутствие процесса. Ему позволили разглагольствовать среди этого принужденного к покорности народного собрания. Здесь или на агоре каждый из Тридцати тиранов перемещался с десятком стражей и носильщиков, которые размахивали кнутами и прятали под одеждой кинжалы. В Афинах царил ужас. Почему Тридцать не устраняли Сократа? Из верности и презрения: многие у него учились, однако все придерживались убеждения, что сила превыше слов.
Как-то вечером я пировал у Крития, некогда бывшего другом Алкивиада. И развлекался, сравнивая внешность обоих. Первый не уступал второму. В самом деле, Крития признавали очень красивым мужчиной, однако сравнение позволяло оценить подлинную красоту – достояние Алкивиада. Безукоризненные черты не делают лицо гармоничным. Конечно, челюсть у Крития имела правильную форму, четкую и мужественную, но как-то выделялась, словно бы не являлась частью лица. Его губы великолепного алого цвета были красиво очерчены, а между тем подлинное изящество незаметно – глядя на Алкивиада, мы не задумывались о линии его нижней губы, нам просто хотелось его поцеловать. Его радужки являли собой россыпь золотистых крапинок и сразу притягивали внимание, их открыто рассматривали – как драгоценный камень; они не терялись в свете души. Мы смотрели в глаза Крития, а вот Алкивиад смотрел на нас. У обоих были длинные ресницы, однако у Крития они затеняли взгляд, а у Алкивиада образовывали оправу. Что же до фигуры, то Критий ее поддерживал, и это было заметно: излишне рельефная мускулатура, чересчур загорелая кожа, заученные позы. Ничего общего с чувственным Алкивиадом, который всегда выглядел так, будто только что встал с постели и готов тотчас туда вернуться. И наконец, что касается одежды и украшений, Критий постоянно смешивал аккуратность и вычурность: туники непременно на грани неприличного подчеркивали его анатомию, их цвета назойливо перекликались, наводя на мысль о шарлаховом петушином гребне, лиловых сережках цесарки или переливчатых зелено-голубых перьях фазана; обильные украшения ослепляли – достаточно было бы одного браслета и одного изумруда поскромнее. Иными словами, Критий во всем демонстрировал настойчивую чрезмерность, начисто лишенную той самой легкой небрежности, которая и порождает природную изысканность.
В тот вечер Ферамен напал на Крития, хотя им же и был приглашен:
– На этой неделе мы перешли границы дозволенного. Зачем было убивать Килона? А Кекропса? В чем их обвиняли?
– Это был случайный выбор, – ответил Критий.
– Случайный?
– Власть внушает страх, а произвольный выбор обостряет его и превращает в ужас. Я приветствую тот факт, что мы сечем головы, которые торчат над толпой. Все, что заставляет верить во власть, укрепляет ее.
– Мне стало известно, что ты побуждаешь каждого из Тридцати выбрать кого-то из богатых граждан, – продолжил Ферамен, – чтобы казнить и завладеть его имуществом!
– Разумеется! Чтобы поддерживать систему, нам нужны деньги! Снижения пособий бедняков оказалось недостаточно.
– Смерть Пирриаса навела страх на торговцев.
Так из этой перебранки я узнал об убийстве Пирриаса, славного человека, покладистого и словоохотливого, который когда-то, отметив мои физические достоинства, финансировал мою спортивную подготовку. Помимо этого, он дал мне, как и Дафне, афинское гражданство. Я был многим ему обязан. Я опечалился, хотя мы больше не встречались после того, как у него началось что-то вроде старческого слабоумия.
– Осторожно, – пророкотал Ферамен, – мы впадаем в беззаконие. Несправедливая власть теряет доверие к себе.
– Ничуть, – возразил Критий. – Власть пребывает своим собственным доказательством, и другого у нее нет. Чтобы сохраняться, ей достаточно утвердить свою силу.
Я поскорее сбежал к Сократу. Мне хотелось вместе с ним вспомнить милого Пирриаса. После того как Критий своим эдиктом запретил преподавание риторики, философ не принимал никаких ходатайств Тридцати.
– Меня удивляет, – вскричал я, – что Критий, один из твоих учеников, получивший образование у лучших софистов, запрещает риторику!
– Он оказывает ей наивысшую честь: он обнаружил в ней опасность и теперь боится ее. Нападки на риторику сводятся к нападкам на демократию, преимущественно на искусство ведения спора и сосредоточение ума. Критию нужны не граждане, которые думают и спорят, а подданные, которые ему подчиняются.
– Как умный, образованный человек может порицать знание? Я бы скорее ожидал подобного от мужлана.
