– Кретин! Как можешь ты упрекать Дафну в чем бы то ни было! В голове не укладывается, у меня бред… Это ведь ты бесплоден! Ты бесполезен! Это ты мул! И вдобавок тебе что, хотелось бы, чтобы после изнасилования и неприятных гимнастических упражнений она мучилась в третий раз? Ты что, отказал бы ей в праве не подохнуть от омерзения, делая тебе ребенка? Кстати, едва увидев, ты мгновенно полюбил малышку Эвридику. Неблагодарный! Жаль, у меня под рукой нет знатного толстого полена, уж я бы огрела тебя, превратила в лепешку, растолкла в порошок!
Я тотчас осознал несправедливость устроенного мною скандала.
– Прости меня, Ксантиппа, беру свои слова назад.
– Дафна с Алкивиадом сделали это ради тебя. Оба! Да, они оказали тебе услугу. Согласна, Дафне было приятно, но она всегда предпочитала красавчику Алкивиаду тебя, придурок! Алкивиад – это мираж, видение; невозможно строить жизнь на иллюзии, как бы ярко она ни искрилась. Ладно, а теперь помоги мне ее отыскать. Где она спряталась?
Мы замолчали. Мы пытались найти разгадку, а в остатках меда на дне стакана тонула оса; она билась, старалась вырваться, цепляясь за стенки, снова падала и с гудением продолжала свои тщетные попытки.
В поисках подсказки я просеял годы наших воспоминаний через решето последних откровений: Дафна никогда не переставала любить меня. Более того, она принудила себя к тому, что было ей отвратительно, она смирилась с этим, чтобы меня осчастливить.
Закончив прогулку, вернулись Сократ и Эвридика. Ошеломленная девочка, порозовев от волнения, замерла на пороге патио:
– Папа!
Она подбежала и бросилась в мои объятья. Она плакала от счастья и сквозь слезы все повторяла:
– Я думала… Я думала, ты умер… Как Милон и Софрониск…
Чтобы успокоить дочку, я прошептал ей на ушко что-то ласковое.
– А где мама? – всхлипнув, произнесла она.
– Мама скоро вернется, – пробубнила Ксантиппа. – А пока вот тебе папа. Правда ведь, Аргус? Подтверди, что ее папа здесь.
Державшийся поодаль, чтобы не нарушать наше свидание, Сократ от удивления разинул рот и переводил взгляд с нее на меня: какая муха укусила Ксантиппу?
Я обхватил ладонями прелестную мордашку моей Эвридики и принялся гладить ее светлые локоны.
– Да, моя любимая, твой папа здесь, – прошептал я и поцеловал ее в лоб.
Каждый день я нарезал круги по городу, из конца в конец прочесывал Афины в поисках Дафны. Самым логичным в данной ситуации ей было бы затаиться у своей сестры, старшей в семье. Однако растущая тревога Ксантиппы рассеяла это предположение. У кого она прячется? У подруг, которых я не знаю? У любовника? Любовников? Моя жена становилась для меня незнакомкой.
А вот мои отношения с Эвридикой укреплялись. Я понял, что, однажды став отцом, остаешься им навсегда. Происхождение Эвридики ничего не меняло ни в моем поведении, ни в моей привязанности к ней. Мое чувство стало даже лучше: я любил Эвридику просто потому, что она есть, а не потому, что в ней было что-то от меня; я любил ее беспричинно, без родительского нарциссизма; глядя на нее, я не любовался собой – я любил ее, потому что вместе мы создали единое целое, которое способствовало развитию каждого из нас; я любил ее в бесспорном свете любви. С тех пор как наша биологическая связь распалась, я пересмотрел свои отцовские желания: теперь отцовство для меня заключалось в заботе, в постоянном внимании, которое я ей оказывал, и времени, проведенном нами в болтовне и играх.
Афины переживали худший период своей истории.
Как здесь, так и в других завоеванных городах спартанцы применили мощное давление, чтобы свергнуть демократию и установить олигархию. Некоторые наши граждане поддержали их, побуждая «вернуться к конституции предков» – довольно расплывчатому понятию. В этом я усмотрел ту же методику, что семь лет назад была использована олигархией четырехсот: обещая возрождение путем возврата к прошлому, они устанавливали авторитарный режим. После капитуляции Афин перед двойной угрозой – разрушением города и массовым уничтожением его населения – Ферамен договорился с Лисандром об олигархии под управлением тридцати избранных магистратов. Разумеется, ассамблея выступила против, но при поддержке размещенного в наших стенах спартанского гарнизона нам навязали новую власть.
В этом правительстве Тридцати тиранов особенно выделялись двое: Ферамен и Критий. Благодаря Сократу я часто встречался с ними с давних пор. Оба они, выходцы из богатых семейств, получили блестящее образование и баловались с музой, занимаясь творчеством. Характерами они разнились: Ферамен был сговорчивым, а Критий – непреклонным.
Обычно, если сравнивают дуб и тростник, преимущество на стороне тростника. В бурю гибкий тростник лучше негнущегося дуба. Тростник сгибается, дуб падает. В нашем случае произошло обратное, поскольку дуб оказался с червоточиной.
