– Критий обладает умом столь же блистательным, сколь и бесплодным. Рассудок служит ему не для того, чтобы мыслить, а исключительно чтобы показать, что он мыслит. Разумеется, он думает, но в то же время не думает ничего. Он как ветер! Проворный, но бессодержательный. Гораздо лучше наполненный человек, лишенный талантов, чем талантливый, но пустой. По правде говоря, изворотливость ума Крития скрыла от нас его бесчеловечную сущность. И теперь он наслаждается своим могуществом. – Сократ взмахнул папирусом. – Ты был на представлении его трагедии «Сизиф»?
– Нет.
– Вот послушай, что он позволяет себе писать: «…один искусный мыслью муж страх божий для людей измыслил, чтобы злодеев ужас даже втайне отвадил мыслить, говорить и делать. Тогда он божество-то и придумал, есть будто бог, что вечной жизнью крепок, умом он видит, мыслит все и слышит и, в суть облекшись божью, подмечает. Все сказанное смертными услышит, все сделанное сможет разглядеть. И хоть замысли зло ты в тишине, не будет это тайной для него…»[65] Критий описал богов как изобретение человека, высшую полицию, которая восседает в облаках. Критий не почитает богов! Куда он приведет Афины! Без идеи, что над нами существует нечто, никого невозможно удержать от неверного шага.
Я вскочил, внезапно озаренный догадкой:
– Сократ, я знаю, где может скрываться Дафна!
Я правильно догадался, но было слишком поздно.
Прибыв к святилищу в Дельфах, я соскочил с коня, широкими шагами поднялся на Парнас к моей бывшей берлоге, бросился к входу и ворвался внутрь. Дафна лежала в глубине пещеры, на том самом ложе, где мы с ней впервые занимались любовью. Мертвая.
Прежде всякой скорби мною овладела ярость: почему я сразу не почувствовал, что Дафна укрылась здесь?
Опустившись перед ней на колени, я увидел, что она перерезала себе вены на запястьях. Растекшаяся вокруг кровь покрылась черной пленкой, а кожа приобрела голубоватый оттенок мрамора. Я схватил Дафну за руку. И отпрянул, ощутив непривычный холод. Она совершила самоубийство пару дней назад. Как раз когда я покинул Афины и направился в Дельфы. Значит, я мог прибыть вовремя, если бы…
Я замолотил кулаками по стенкам пещеры. Меня переполняла ярость. Я пытался излить ее, нанося мощные удары по камню. Тщетно. Все во мне кровоточило. Чем больше я бил по скале, чем больнее было рукам, тем больше болела и разрывалась на части моя душа. Я слишком хорошо представлял себе, что произошло. Если бы Дафна хотела покончить с собой, она сделала бы это сразу. Но она ждала. Чего? Что я примчусь… Укрывшись в нашем любовном гнездышке, она назначила мне свидание. Без сомнения, она провела свои последние дни и ночи, неотрывно вглядываясь в расщелину, служившую входом в пещеру, и дальше, за линию горизонта, каждое мгновение надеясь, что вот-вот увидит меня. Если бы я появился, то доказал бы ей, что мы по-прежнему неразрывно связаны, что я желаю ее и оправдываю то, что она совершила. Долгие недели ее сердце билось с этой надеждой.
Я ее разочаровал.
Сердце, которое мне так нравилось слушать, прильнув ухом к ее белой округлой груди во время сиесты, – это сердце из-за меня терпело смертную муку, а потом остановилось. Я стал причиной смерти Дафны!
Я примчался сюда, движимый любовью к ней. А теперь этот порыв вызывал у меня лишь отвращение к самому себе. Стоя перед мертвой Дафной, я подумал, что никогда не прощу себе этого мрачного зрелища, что возненавижу себя и вечно буду испытывать к себе только омерзение.
Снизу, от ведущего к храму священного пути, донеслось пение, тихое, задумчивое, точно благозвучное стенание. Этот протяжный речитатив мгновенно перевернул мне душу. Когда наконец я перестану думать только о собственных страданиях? Зачем перед лежащей здесь Дафной сводить все лишь к собственной скорби, заблуждениям и горестям? Может, пора подумать о ней?
Меня охватила холодная апатия. Я взглянул на мертвую Дафну и решил позаботиться о ней, о ней одной. Прежде всего обмыть ее, потом побыть с ней и, наконец, обеспечить ей погребение.
Мне никогда не описать словами, что я испытал, занимаясь последним смертным омовением своей супруги. Под мокрыми тряпками, которыми я ее обтирал, была она и в то же время не она. Это была она, потому что я узнавал форму ее тела. Но уже не она, потому что ее плоть утратила свою теплую упругость. Труп Дафны был лишь воспоминанием о ней.
Я плакал навзрыд, думая о ее прерванной жизни, о ее полных ужаса последних месяцах, о жестоком страдании, которое привело ее, потерявшую всякую надежду, сюда и заставило в отчаянии положить конец своим дням. Я осознавал свое значение в ее жизни: я был смыслом этой жизни – и оказался не на высоте.
