Ту ночь я провел подле нее – не рядом, а в нескольких пядях. Я молился – не знаю кому, не знаю о чем, как всегда; я просил, чтобы, если ей суждено войти в иной мир, она была там счастлива. Все больше я размышлял о том, что ощутил, когда был заперт в пирамиде, – тот миг, когда, много столетий назад, я просто вознесся над своим иссохшим трупом. Веря, что ничто не исчезает полностью, я был убежден, что какая-то часть Дафны парит где-то в воздухе, и обводил взглядом пространство вокруг. Я улыбнулся ей. И послал ей поцелуй.
К утру запах гниения сгустился – затхлый дух, который я без труда отделил от аромата моей любимой: она всегда пахла майораном, зловоние шло от ее разлагающегося организма – не от нее. Я решил не перевозить ее в Афины – после столь долгого путешествия ее состояние могло бы шокировать Ксантиппу и Эвридику. Поэтому я спустился к храму, договорился со жрецами, уплатил им, и уже после полудня мы сожгли ее труп.
Я собрал пепел в лекиф – глиняный кувшин с узким вытянутым туловом, самый красивый из всех, что предлагали дельфийские гончары. Ремесленник изобразил на нем нимфу Дафну, которая превращается в лавровое деревце, чтобы избежать ласк Аполлона. Это же вскоре сделают и останки моей Дафны: они напитают гумус, чтобы из него выросло дерево и жизнь продолжалась. Прежде чем тронуться в путь, я долго гладил урну, а потом опустил в нее остатки букета, некогда привезенного с Лесбоса. Я едва успел в последний раз взглянуть на засохшие, утратившие цвет фиалки, на которых кое-где еще сохранился сиреневый отлив. Стоило мне прикоснуться к ним, как они рассыпались в прах.
Три дня спустя я добрался до Афин.
Реакция Ксантиппы поразила меня. Когда я сообщил ей сокрушительное известие, она не набросилась на меня, как я предполагал, – впрочем, я бы принял это как должное; она побледнела, ухватилась за мою руку, села, утерла слезы и прошептала:
– Я так и думала… Я оплакиваю ее с твоего отъезда.
– Ты что-то почувствовала?
– Пустоту. Я ощутила пустоту. Небывалую. А потом отругала себя.
– За что?
– Что раньше тебя не догадалась, где она прячется.
Я наклонился к ней и высказал, что было у меня на сердце:
– Как же я себя ненавижу, Ксантиппа! Никогда не прощу себе своего поведения.
– Мы оба виноваты. И все же надо похоронить это в глубине себя и позаботиться об Эвридике. Теперь у этой малышки остались только отец и престарелая тетка… Давай наревемся раз и навсегда, Аргус, потому что перед ней нам нельзя проронить ни слезинки. Только радость, жизнь, движение! У нас нет выбора.
Прощание с Дафной получилось простым, теплым и романтичным, как она сама. Наша процессия прошествовала на окраину города, где мы рассыпали пепел вокруг лавровой рощи, где Дафна любила прятаться в детстве. Сократ произнес речь, Эвридика спела ее любимую песню, я прочел стихи ее любимого поэта Софокла, Ксантиппа разложила на траве квадратный кусок ткани, достала провизию, и мы поели, разбросав крошки, на которые тут же слетелись синицы. Мухи и осы гудели в пахнущем соснами прозрачном свете, который лился с неба, и дожидались своей доли угощения.
Это были такие радостные, исполненные прелести моменты, что мне казалось, будто Дафна пляшет, резвится и порхает над нами.
Афины сражались в крови, криках и ужасе. Ни у кого уже не осталось, чем защищаться, потому что население было безоружно. Чтобы спасти свою шкуру, талантливые метеки, среди них оратор Лисий, поспешно бежали – чего не удалось сделать его несчастному брату, философу Полемарху, который погиб. Лучше бежать, пусть даже оставив все свое имущество, и спасти самое главное – жизнь. Население дошло до того, что стало скучать по войне. Режим Тридцати превратился в неуемную тиранию. Сторонник крайних мер Критий одержал верх над умеренным Фераменом и без тени сомнения задумал избавиться от него: он состряпал несколько несправедливых законов, которые касались прошлого и позволили приговорить Ферамена к смертной казни. Лишь один Сократ, дрожа от ярости, осмелился возразить:
– Нельзя казнить гражданина без суда и следствия. Разве не понимаете вы, афиняне, что ваше имя сотрут так же легко, как уничтожили имя Ферамена?
Ассамблея никак не откликнулась, а Ферамена, тотчас возвращенного в его узилище, заставили принять яд.
В тот же вечер Эфор, тайный поборник демократии, собрал в своем доме нескольких ее защитников, в том числе Сократа и меня, и объявил, что хочет под большим секретом кое-что нам сообщить. Мы поклялись хранить тайну, и он рассказал, что изгнанные в Фивы демократы объединились, сформировали войско под командованием Фрасибула и намереваются идти на Афины, чтобы ценой беспощадного сражения восстановить демократию. Мы подняли кубки за успех этого плана, а после второго возлияния, с облегчением предвидя благоприятный исход, каждый внес посильную лепту в финансирование этого заговора против тирании.
Увы, в тот же вечер нам сообщили о смерти Алкивиада.
Только что прибывший странствующий торговец драгоценными камнями поделился с нами тем, что слышал в Византии.
