После поражения афинян Алкивиад вышел в море, совершив таким образом двойное бегство: с одной стороны, он избавлялся от слежки победителей-спартанцев, которые намеревались подчинить своей власти фракийских царьков, в числе коих был и он; а с другой – уходил от Тридцати, видевших в нем возможного зачинщика демократической реставрации. Загнанный беглец достиг неизвестных территорий Азии и попросил убежища у сатрапа Фарнабаза.
В глазах Тридцати Алкивиад олицетворял надежду демократов на лучшие дни, поэтому они вынуждали Лисандра и спартанцев надавить на сатрапа и устранить изгнанника. Но тому не понравилась идея обагрить руки кровью своего друга Алкивиада, с которым они торжественно связали себя взаимными клятвами. Увы, Алкивиад, почуяв неладное, снова бежал и тем избавил Фарнабаза от сомнений. Прошел слух, будто Алкивиад намерен непосредственно связаться с царем царей, персидским властителем, чтобы выработать линию поведения. Отныне для Фарнабаза не было ничего проще, чем нанять убийц и послать их в поселение, где временно укрылся Алкивиад. Ночью сбиры подожгли дом. Проснувшийся от пожара Алкивиад попытался потушить его, закидав одеялами, одеждой и коврами, но вскоре, почти обнаженный, великолепный, с высоко поднятым мечом, выскочил из огня. Спрятавшиеся поблизости вандалы изрешетили его стрелами и дротиками.
Кончина некоторых людей вызывает особое потрясение – смерть тех, кто напряженно участвует в жизни. Алкивиад принадлежал к этим избранным. Рядом с ним невозможно было верить в смерть. Да ведь и сам он считал себя бессмертным.
Его голову сбиры принесли сатрапу в корзине.
Это горе сильно подкосило Сократа. Несмотря на то что Алкивиад неоднократно разочаровывал его, он постоянно ждал, что любимый ученик исправится и станет лучше. Алкивиад был воплощением его веры в прогресс, науку и разум. И вот Алкивиад встретил свою погибель на обочине, забитый трусами, как скот.
Мы в молчании вернулись к Сократу.
На пороге его дома, прежде чем распрощаться, я обернулся к нему:
– Кто был Алкивиад?
– Как я могу это описать, дорогой Аргус?
По своему обыкновению, он отвечал вопросом на вопрос. Зная, что ничего не дождусь от него, пока не заговорю сам, я со вздохом произнес:
– Гений жизни.
Он со мной согласился. По его щекам текли слезы. Лицо конвульсивно подергивалось.
– Он воплощал свободу, абсолютную свободу: свободу желания и действия. Его свобода не знала преград, переходила границы добра и зла и даже утверждала свою независимость от морали. Возражая ему, я чувствовал себя стариком. Алкивиад олицетворял молодость Афин.
Счастье вернулось. Но свет всегда порождает тень.
Мы наконец вышли из мрака тирании к солнцу демократии. В этом обретенном ценой ожесточенной битвы свете мы не допускали больше темных зон, воронок несправедливости, неравенства или отсутствия безопасности, которые слишком напоминали бы о терроре Тридцати.
То же самое происходило и в моей личной жизни: я с радостью посвящал себя Эвридике, хотя порой грустил о былом. В ее детской мордашке я поочередно подмечал черты Дафны и Алкивиада – двоих исчезнувших людей, которых я любил. Девочка с роскошной золотистой шевелюрой своего отца в полном неведении улыбалась мне губами своей матери. Круглолицая, как мать, она обладала светящейся, как у отца, кожей. Некоторые особенности ее поведения также настраивали меня на меланхолический лад: решительная, как Алкивиад, она не боялась ничего и никого, при этом проявляла чувствительность Дафны и была такой ласковой и нежной, что я прозвал ее Осьминожкой – настолько необъяснимым образом девочка ухитрялась обхватить всего меня руками и ногами.
И все же кое-что меня огорчало: мы с Ксантиппой подмечали в девочке досадную склонность к лени, объяснявшуюся тем, что Эвридика слишком верила в себя и свои способности. Ее тетка частенько взрывалась:
– Учись! Трудись! Иначе только и сгодишься, что дуть в авлос![66]
Благодаря Фрасибулу демократы устранили Тридцать тиранов, и гарнизон спартанцев покинул Афины. У лакедемонян тоже случились перемены: Лисандра отстранили, а новый царь Павсаний в знак примирения согласился прекратить войну. Победила умеренность. С одной стороны, аннулировали первый декрет Фрасибула, предоставлявший гражданство воинам, среди которых было несколько рабов; с другой – отвергли предложение Формиона, предполагавшее лишить гражданства безземельных граждан. И наконец – и это главное, – объявили всеобщую амнистию, под страхом смерти запрещавшую кому бы то ни было поминать прошлое. За исключением главных вождей, никто из сторонников олигархии не мог подвергаться преследованиям из-за своей позиции во время гражданской войны. Ни один афинянин не имел права упрекать ни одного из своих сограждан в поддержке режима Тридцати. Несмотря на разногласия, предательства и репрессии, появилась возможность жить вместе.
Я же пребывал во власти сомнений и колебаний. Поведать ли Эвридике все? Раскрыть ли ее истинное происхождение? Признаться ли, что ее растит человек, не имеющий с ней никакой [кровной связи?
