Совершенно измучившись этими размышлениями, однажды я подошел к Сократу прямо на агоре.
– Зачем ты спрашиваешь меня, Аргус?
– Пожалуйста, Сократ, прекрати отвечать мне вопросом на вопрос!
– Я хочу сказать, что тебе прекрасно известна моя позиция: я поборник правды и всегда советую ее открыть.
– Даже если она оскорбительна? Я огорчу Эвридику, которая сочтет, что она одинока и предана. Что она сирота. Будет ли она испытывать ко мне прежние чувства?
– Э-э-э, да ты больше боишься за себя, чем за нее.
– Я боюсь за наши отношения. Мы построили их вместе. Если их поколебать, вся конструкция может рухнуть. Я не уклоняюсь от правды, я открою ее Эвридике, когда она сможет понять.
– А сейчас она не может?
– Нет.
– А если никогда не сможет?
– Тогда буду молчать. Душевное равновесие и счастье Эвридики важнее правды.
– Я уважаю твою точку зрения, но не разделяю. Разве умалчивать правду не означает лгать?
Несколькими четко сформулированными вопросами Сократ, по своему обыкновению, помог мне разобраться в себе. Однако его отношение к правде показалось мне чересчур категоричным.
– Твоя правда, Сократ, сводится к бесплотной и бесчувственной формулировке – это правда для математиков.
Я высказал свое замечание, когда мы уже покинули агору и шли по главной афинской улице. Озадаченный, Сократ остановился и задумался. Прислонившись к стене какой-то лавки, он не двигался, но в его чертах читались все изгибы и повороты его переменчивого сознания. Тут я оставил его, зная, что меня он уже не замечает и, возможно, простоит так еще долгие часы.
Едва подойдя к дому, я обнаружил исхудалого черноволосого подростка, который поджидал меня, сидя на корточках у порога.
– Ты Аргус? – вскричал он, поспешно вскочив.
Я кивнул.
– Я Непос. Меня прислал Алкивиад. Я принес тебе письмо от него.
Я тут же пригласил его войти, и мы уединились во дворе. Я заметил, что он на грани голодного обморока, и призвал слуг, чтобы его накормили. Пока он поглощал салат из гороха и овечьего сыра, я пристально разглядывал его. Непос казался скорей рисунком, нежели картиной. Круглые глаза, черточки бровей и тонкие губы создавали какой-то избыточный, почти карикатурный образ: ярко-красные губы контрастировали с темно-коричневой кожей; брови образовывали сплошную горизонтальную полосу над глазницами; темная радужка совсем не отличалась от зрачков, отчего они казались огромными. К этому прилагались обильная грива и непропорционально большие кисти и ступни – складывалось впечатление, будто эти части тела выросли у него прежде всего остального; в целом этот подросток походил на огромную марионетку, которую трудно было воспринимать всерьез.
Проглотив последний кусок сыра, он утер подбородок, поблагодарил и объяснил мне причину своего визита:
– Вот уже много лун я иду из Византии. Прежде чем покинуть сатрапа Фарнабаза, Алкивиад вручил мне папирус, чтобы я передал тебе, если он умрет.
– Спасибо, что выполнил его поручение.
Я протянул руку, чтобы принять папирус. На секунду Непос в сомнении опустил глаза, а затем осипшим голосом спросил:
– Могу я прежде просить об одной милости?
– Давай. О какой?
– Чтобы ты отпустил меня на волю.
Я взглянул на его нескладную фигуру. Как отказать парнишке после проделанного им путешествия? Он заслуживал того же, что мои слуги, прежде бывшие рабами. Среди них только те, кто пожелал, остались служить в моем доме[67].
– Клянусь, Непос, как только ты вручишь мне письмо Алкивиада, я тотчас дам тебе свободу.
Потрясенный доверием, которое я мгновенно ему оказал, мальчик почтительно поклонился и облобызал мне руки. Он предавался излиянию чувств, а меня тем временем донимало сомнение: где же этот подросток, одетый лишь в жалкую короткую тунику, мог прятать послание Алкивиада?
– Ты принес устное сообщение?
– Вот еще…
Я быстро окинул взглядом его тело: никакой повязки на несуществующей ране, что позволила бы спрятать рукописные листы, ни массивных серег, в которых можно было бы скрыть свернутые в трубочку свинцовые пластинки. Что за невидимый способ он использовал? Я снова протянул руку:
– Дай мне.
Непос нагнулся и указал пальцем на свой висок:
– Все здесь.
– Где?
На сей раз он настойчиво ткнул пальцем себе в макушку.
– Непос, ты надо мной издеваешься! – рассердился я. – То ты говоришь, что Алкивиад ничего тебе не передал на словах, то утверждаешь, что его послание у тебя в голове.
Он улыбнулся:
– Не в голове, а на голове.
От его дерзости я оторопел. А он добавил:
– Обрей мне голову – тогда поймешь.
И правда, когда я тщательно уничтожил его невероятную гриву, на белой и нежной, словно сердцевина салата, коже появилось вытатуированное послание: «Форт Берей, к северу от Сеста. За Гермесом, письмо, подарок, проблема».
Даже мертвый, Алкивиад продолжал изумлять меня и возбуждать во мне любопытство.
Спустя некоторое время я поцеловал Эвридику, сообщил Ксантиппе, что поручаю девочку ее заботам, а сам ненадолго отлучусь во Фракию. Слугам я приказал приютить Непоса на время моего отсутствия.
