Снова и снова я перечитывал это письмо. И всякий раз оно источало другой аромат: то заносчивости, то очарования, то ясности сознания, то проницательности, то мудрости Алкивиада. Я шепотом проговаривал его фразы и словно бы слышал его голос, интонации и даже его легкий дефект речи.
Он избавил меня от злопамятности, если таковая еще оставалась, и – в отличие от Сократа – дал дельный совет, как вести себя с Эвридикой: не раскрывать ей имени настоящего отца, всегда относиться к ней как к своей дочери – дочери нас троих, ибо, когда они с Дафной слились, между ними незримо присутствовал и я.
Хотя это послание опечалило меня, гораздо сильнее оно меня успокоило. То, что Алкивиад предвидел скорую смерть, принесло мне утешение: он мужественно встретил свой конец. Он интуитивно разгадал нашу с Дереком тайну, и она вызвала в нем лишь любопытство – спасибо ему за это. Возможно, мне следовало бы открыться Алкивиаду, а не тяготиться под грузом молчания…
Я сломал восковую печать и открыл первый сундук: груда роскошных украшений – янтарные ожерелья, сердоликовые печатки, золотые перстни с яшмой, лазуритом, который придает решимости, с агатом от дурных мыслей и кораллом от сглаза, с горным хрусталем, способным очистить мысли и тело… Не ларец с драгоценностями, а настоящая аптечка.
Второй был наполнен серебряными монетами, которых хватило бы содержать целую армию. Почему Алкивиад доверил все это мне? Какой смысл держать штат солдат, охраняющих маленький форт, куда он никогда не вернется? Не лучше ли было бы отдать крепость на волю ветра, птиц, грызунов и волков или даже пастухов, которые летом приводили бы сюда свои стада?
«За Гермесом письмо, подарок, проблема».
Значит, есть какая-то проблема. Какая? Я толком не постигал, а потому не мог решить.
Стемнело. Я спустился в зал, где слуги приготовили стражникам ужин. Поедая овощную похлебку, я прислушивался к скучному разговору этих мужланов, которые обсуждали погоду, свои нужды, пищеварение и даже, хоть они немного и робели при мне, сексуальные проблемы.
Один подхватил миску и ломоть хлеба, сложил все это в корзину и бросил:
– Пойду покормлю его.
И стал спускаться в подвал по ступеням, которых я прежде не заметил.
Почему один из них содержится там? Вероятно, дисциплинарное наказание. Любое военное подразделение иерархично и непременно предполагает наличие карцера.
Я взял масляный светильник и пошел следом.
Солдат направлялся не в подвал – нормальный, заставленный амфорами и забитый провизией, – а пробитое в скале и уходящее вниз подземелье с зарешеченным входом.
– На! – крикнул солдат, отпирая крошечное окошко между прутьями.
Корзина на веревке скользнула в каменный колодец.
Я нагнулся и посмотрел вниз: узник в непроглядной тьме поднялся, чтобы получить пропитание.
Дерек!
Я отпрянул.
Он меня не заметил и, забрав пищу, отошел в угол своего каменного мешка.
Я торопливо выбрался из подземелья, справился со своими чувствами, изобразил полнейшее равнодушие и задумался, глядя на тлеющие угли.
«Проблема»? Не то слово! Алкивиад поймал Дерека, хотел казнить, однако, заинтригованный, не решился и поэтому удерживал здесь в плену. Вот ведь задачку он мне подкинул!
Что делать? Отпустить Дерека? Ну уж нет: он будет исключительно опасным, гораздо опаснее, чем предполагал Алкивиад; в это беспокойное время он способен задумать неизвестно что, лишь бы дать волю своей жестокости. Убить Дерека? Тем более нет, потому что он все равно вернется к жизни и так обнаружит, что бессмертен. Пока, даже если он догадался, что ему удается избежать старения, трусость не позволяет ему рисковать физически. Зато, когда он узнает, что его тело восстанавливается даже после смертоносных ударов, никакая преграда уже не встанет перед его чрезмерной наглостью и больше ничто не остановит его.
По сути, не прикончив Дерека, Алкивиад выбрал наилучшее решение. Я бы поступил так же. Я бы уговорился с солдатами, чтобы они продолжали держать этого узника в заключении. Так я наверняка знал бы, где находится Дерек, а его заточение защищало бы нас с Нурой от его мстительных помыслов.
Назавтра я возобновил уговор со стражами. Сообщив им адрес Исократа, моего доверенного лица в Сесте, у которого они смогут ежемесячно получать жалованье, я, больше не взглянув на Дерека, пустился в путь прочь из Берея, чувствуя некое удовлетворение и одновременно некую неловкость из-за того, что оставил его гнить в недрах форта.
Мы отпраздновали пятнадцатилетие Эвридики.
Я не изменился, а вот моя дочь непрестанно перетекала из одной формы в другую – нередко она менялась неуловимо, иногда разительно. И рука об руку с этими превращениями шагала моя любовь: я обожал лепечущего младенца, потом вдумчивую девочку, теперь я нежно пестовал говорливую и сияющую юную девушку. Связь, которая объединяла нас с самого ее рождения, непрерывно крепла.
