– Я ничего у них не отбираю, я только кое-что добавляю их потомству! – возмутился Сократ. – Может, эти отцы претендуют на то, что способны просветить своих чад во всех областях? На суде сутяга полезнее сыну, чем отец. В болезни врач лучше позаботится о сыне, чем отец. Не так ли, Аргус? А учитель имеет призвание обучать сыновей.
– Это плохо кончится! Отцы чувствуют, что сыновья ими пренебрегают. Ты подрываешь их авторитет.
– Осведомленность не проистекает из факта отцовства. Единственное ценное влияние – результат знания. О, скорей бы суд, уж я поставлю им мозги на место!
После чего Сократ запретил все разговоры об этом до судебного заседания.
Все это представлялось мне каким-то фарсом, но слова Ксантиппы встревожили меня, и я попытался разузнать что-нибудь об инициаторе предстоящего разбирательства, Мелете. И обнаружил, что к нему присоединились еще двое, Анит и Ликон. Согласно афинским законам, им предстояло разделить на троих отведенное для обвинительной речи время, а в случае проигрыша в суде – и штраф.
Мелет, живший на доходы от своих виноградников, никогда не совершал ничего примечательного. За год до жалобы один из его сыновей захотел поступить в обучение к Сократу, но тот ему отказал. Философ действительно хвалился тем, что, в отличие от софистов, сам выбирает себе учеников, поскольку не требует вознаграждения. «Я не из тех людей, кто говорит, когда ему платят, и не говорит, когда не платят». Он владел землями, которые приносили ему доход, и полагал, что волен принимать учеников или им отказывать. Я имел возможность мельком видеть отвергнутого сына Мелета и заподозрил, что Сократа не впечатлила внешность этого страшилища. Сократ предпочитал окружать себя красотой – как мужской, так и женской. К примеру, он много времени посвящал Эвридике. Не мог ли оскорбленный отказом уродливый сынок подбить отца утолить его жажду мщения?
Анита, никудышного поэта, но богатого владельца кожевенного производства, я помню эфебом, который двадцать лет назад бегал за Алкивиадом. Возлюбленный насмехался над исходящим от него отвратительным запахом дубильных веществ, и оскорбленный Анит повел себя как отвергнутый любовник. Что не помешало ему добиться поразительных успехов, поскольку он был избран стратегом; несмотря на то что Тридцать тиранов изгнали и разорили его, он примкнул к Фрасибулу и способствовал восстановлению демократии, снискав себе широкую популярность. Какая связь с Сократом? По некоторым слухам, философ произнес одну фразу, которая задела обидчивого отца: Сократ не скрыл своего удивления пред исключительными умственными способностями его сына – удивления, которое в глазах этого мнительного человека уже само по себе казалось оскорбительным, – и посоветовал ему раздобыть лучшего учителя, чтобы сын мог – как знать? – избежать необходимости заниматься семейным дубильным ремеслом.
Но по таким ничтожным и себялюбивым причинам нельзя требовать для человека смерти. И уж во всяком случае на это не дал бы согласия архонт…
Что же касается Ликона, обиженного Тридцатью тиранами, то его с Сократом вообще ничего не связывало. В нем не было ни единой примечательной черты, кроме разве что женоподобного вида, который стал причиной шутливых предположений, что вместо него на свидания ходит его сестра.
За три дня до суда ученики Сократа буквально вынудили его вместе с ними обдумать, какой оборот может принять дело. По их просьбе Лисий, в то время талантливый оратор, чья проза являла собой непревзойденный образец чистоты и очарования, сочинил и принес Сократу защитительную речь. Обыкновенно в Афинах обвиняемый или обвинитель нанимал профессионала, чтобы тот написал текст, составленный по законам этого искусства, а потом зачитывал его перед судьями. Лисий был нарасхват, он зарабатывал головокружительные суммы, однако, прочтя его речь, Сократ, которому он предложил свои услуги бесплатно, сказал:
– Прекрасно. Великолепно. Блистательный текст, изобилует удачными формулировками и отборной, умело упорядоченной терминологией. Но я им не воспользуюсь.
– Что?
– Я буду изъясняться по-своему.
– Разумеется… Ты подготовил свою защиту?
– Я занимаюсь этим всю жизнь.
– Как именно?
– Живу, не допуская никакой несправедливости.
– Я говорю о твоей защитительной речи. Если хочешь, я ее прочту.
– Я буду импровизировать.
– Что?
– Благодарю тебя, Лисий. Мне лестно твое внимание. Однако я не принадлежу к обществу риторов, подобных тебе, прочно обосновавшемуся на вершине этого искусства, и сейчас я объясню почему: ты ищешь победу, я же ищу истину. Слова служат тебе, чтобы побеждать, а мне – чтобы мыслить. Ты работаешь на результат, я действую на ощупь.
– Сократ, присяжных надо взволновать, потрясти! Побольше патетики! Пафос твоей речи – вот ключ к оправданию! Они должны заплакать. Я горжусь тем, что заставил всхлипывать самых очерствевших.
– Изворотливому нет нужды быть честным. Честному нет нужды быть изворотливым.
Лисий решил игнорировать оскорбление и продолжал:
