– Не ошибись по наивности, Сократ. Речь идет о судебном разбирательстве, а не о философском споре. Мелет потребовал смертной казни!
– А почему бы тогда не изгнания на луну? Какая бессмыслица! Решу по обстоятельствам. Я всегда был чужд судебной риторике – останусь ей чужд и теперь.
Лисию совсем не понравилось высокомерие, с каким философ высказался о его ремесле, и он удалился. А ученикам Сократа пришлось биться за его согласие поделить предназначенное для защитительной речи время хотя бы с ними. В конце концов он смирился с тем, что Платон и Креонт окажут ему помощь, взяв слово после него.
Начался суд.
В то утро на Акрополе царил такой покой, что я позволил себе пойти полюбоваться нежными и размытыми оттенками окрестных холмов. Прозрачное бледно-голубое небо казалось безмятежным, и это незамутненное, не нарушаемое даже ветром спокойствие обещало день без неприятностей.
Мне не было дозволено занять место среди присяжных, но я мог стоять сбоку, за барьером. Гелиэйя, народный суд, заседал у подножия храма Гефеста, под открытым небом, как указывало его название, происходящее от солнца. За каждый день простоя члены суда, ежегодно избираемые путем жеребьевки – к сожалению, случайный выбор не пал на меня, – получали по три обола. В тот день пятьсот один присяжный – нечетное количество, чтобы гарантировать большинство хотя бы в один голос, – разместились на пяти расположенных амфитеатром, непомерно длинных мраморных скамьях.
Судья поднялся на возвышение, объявил начало слушаний, перечислил пункты обвинения, назвал имена заявивших возражение и дал слово истцу. Теперь он больше не вмешается – участие высшей судебной или политической администрации на этом заканчивается. Город никто не представлял. Речь шла исключительно о том, чтобы обнародовать столкновение двух людей – обвинителя и обвиняемого, – перед которыми присяжным понадобятся только их уши и способность логически мыслить, поскольку никакая наука или компетенция в вопросах права не требовалась.
Начал Мелет. Он кое-как зачитал текст, подготовленный для него логографом. Боясь надоесть, он надоел: хотя ему посоветовали отчеканивать значимые слова, дабы избежать монотонности, он впал в противоположную крайность, энергично выделяя каждый слог, что вызывало такую же скуку, как вялая речь. По сути, он не изложил ни одного пункта обвинения, кроме последнего. Он изобличил систему обучения Сократа как практику, ведущую к пустословию, лени, казуистике, сомнительной деятельности среди молодежи и ниспровержению семейных ценностей. Таким образом, философ якобы ставил под угрозу родителей. Это напомнило мне критические замечания в комедиях Аристофана, – в частности, он критиковал Сократа в «Облаках». Погрязший в долгах, глупый и бесчестный крестьянин отправляет своего сына к Сократу в надежде, что уроки позволят наследнику понять, как избежать разорения; к сожалению, наставник учит юнца, только как вести праздную жизнь, все высмеивать, а главное – не доверять авторитету и даже избить собственного отца. Короче говоря, речь Мелета оказалась столь же поверхностной, как пьеса Аристофана, но гораздо менее забавной.
Настроение аудитории изменилось, когда заговорил Анит, которому его напористость придала некое подобие таланта. Хлесткие формулировки следовали одна за другой, его обвинительная речь обжигала подобно раскаленным угольям. В какой-то момент, вопреки всякому ожиданию, многие присяжные поднялись со своих скамей и покинули заседание. Озадаченный оратор продолжил. К концу его диатрибы половина ассамблеи отсутствовала; магистрат объявил перерыв. Оказалось, что на соседнюю площадь, где находился главный городской рынок, прибыла партия свежей рыбы, и многие не захотели упустить удачу.
Это происшествие ободрило меня. Суд не придает особого значения бредовым обвинениям, можно рассчитывать на афинский здравый смысл.
Слушания продолжились. Произнес свою речь последний из трех обвинителей, Ликон. Непривычный обращаться к широкой публике, он так надрывался, что почти орал. Пятьсот один присяжный слушал его рассеянно, некоторые даже стали переговариваться между собой. Неожиданно Сократ вскочил и набросился на них:
– Замолчите! Свобода говорить – ничто, если нет свободы быть услышанным.
Устыдившись, присяжные повесили голову, и Ликон проблеял свою обвинительную речь до конца.
Пришел черед Сократа. На Гелиэйю обрушилась тишина. Сократ – афинская знаменитость, спорная личность, столь же восхваляемая, сколь и порицаемая, – обладал аурой, которая притягивала всеобщее внимание.
Вопреки традиции он не повел себя ни авторитарно, ни высокопарно, ни напыщенно – он выражался в своей обычной манере, странной и увлекательной: наступая, перебивая самого себя, размышляя, откатываясь назад, колеблясь, призывая людей к ответу, вопрошая и возражая против их ответа, который он якобы получил.
Сократ накинулся на сущность обвинения:
