– Я всегда почитал афинских богов и придерживаюсь высокого мнения о них – такого высокого, что считаю их неподкупными. Их невозможно соблазнить дарами. Зачем богам опускаться до этого с горы Олимп, где они пребывают? Чтобы обменять исцеление на воскурение? Победу на статуэтку? Какую пользу они из этого извлекут? Давайте серьезно: они не вступают в наш торг. Они остаются столь же далекими, сколь и беспристрастными.
Тут Сократ, на мой взгляд, заблуждался. Вместо того чтобы доказать, что его суждение совпадает с точкой зрения сограждан, он настаивал на своей исключительности и обрушивался на общие верования. Какой промах!
– Обвинение в том, что я якобы измышляю чуждые нам божества, безосновательно. Кое-кто удивляется, что я порой обращаюсь к своему «даймониону», но я подразумеваю под этим божество вообще. Иначе говоря, я с благоговением прислушиваюсь к богам, чтобы прийти к пониманию.
Уфф, он вновь на верном пути. Я расслабился.
– Что же касается обвинения в том, что я развращаю молодежь, я с удовольствием отвечу. Не все зависит от природы. И то, чего не сделала природа, восполняет, исправляет и развивает обучение. Нет ничего важнее образования, и я отдавал ему все силы. В отличие от софистов, я делал это добровольно, никогда не требуя вознаграждения и чаще всего отвергая подношения. Я щедро делился своим знанием; наука не конвертируется в деньги, истина – тоже; мы передаем сокровище, которое не имеет цены. Я жил, оказывая бескорыстную помощь. Принимая решение, вспомните об истине, которая руководила каждым моим поступком, а не о воображаемом человеке, которого описывают мои обвинители. Тогда вашему правосудию потребуется лишь признать правду.
На свое место Сократ возвращался в полной тишине.
После него на трибуну взошел молодой Платон, который выступил в защиту своего учителя. Его речь была столь глубока, что тугодумы в ней потонули. От избытка ума, предполагая, что слушатели не уступают ему в проницательности, Платон описал сократическое обучение в таких выражениях, что оно предстало равно возвышенным и презренным, хотя, когда он умолк, учитель горячо поблагодарил своего ученика, отчего недоумевавшие слушатели почувствовали себя полными кретинами.
А вот Креонт, по счастью менее блистательный, обратился к аудитории с блеклыми терминами и заурядными соображениями. Понизив уровень, он высоко поднял планку.
Выслушав доводы обеих сторон, магистрат предложил перейти к голосованию. Каждый из пятисот одного присяжного прошел к урне и бросил в нее жетон, на котором написал «виновен» или «невиновен». Магистрат начал подсчет голосов.
Мягкая погода, ясный день, добродушие присутствующих, которые вдобавок покинули свои скамьи, когда появилась рыба, – все склоняло меня уверенно рассчитывать на счастливый исход дела.
Магистрат объявил результат: двести восемьдесят голосующих из пятисот одного объявили Сократа виновным.
Я побледнел. Как это возможно? Какая связь между этим необоснованным обвинением и подобным решением?
Сидящий рядом человек не смог удержаться от смеха и воскликнул:
– То-то же! За все надо платить…
Я мгновенно парировал:
– И за что же платит Сократ?
– За свои знакомства. Алкивиад, Критий, Хармид, те, кто… – Тут он понял, что вляпался. – Нет, я ничего не говорил.
И тотчас исчез с моих глаз.
Мой трусливый сосед только что разоблачил мне маскарад, каковым был этот суд: он осуждал близость – Сократом не скрываемую – с теми, кто, подобно Алкивиаду и Критию, усомнился в демократии и разрушил ее, чтобы ввести тиранию. Однако благодаря закону об амнистии этот довод не выдвигали. «Под страхом смерти кто бы то ни было не будет иметь права упоминать о прошлом, предшествующем Тридцати тиранам и бывшим правителям Пирея после сведения с ними счетов». Едва обнародовав, этот закон исполняли неукоснительно. В первый же месяц один торговец глиняной посудой, обладатель скверного характера, молвил что-то против своего коллеги, который извлек пользу из режима Тридцати; торговца приговорили к смерти и казнили на месте. После столь устрашающего события никто уже не осмеливался поднимать эту тему.
Как амнистия могла спровоцировать амнезию? Распри продолжались, страдания, жаркая ненависть и алчность никуда не делись. Счеты сводились по ложным мотивам. Вот и Сократ вдруг сделался сообщником Тридцати! Его уличал сам факт, что он остался в Афинах. Но я-то знал, что он не покинул город, чтобы в эпоху террора защищать гражданские принципы. Людей оценивали по тому, какие знакомства они водили, а Сократ ужинал со многими из тех, кто дискредитировал себя. Кроме того, Сократ учил Алкивиада, перешедшего на сторону олигархии, а также Крити и Хармида – двоих из Тридцати тиранов, монстров столь же обольстительных, сколь и коварных, которые были убиты во время гражданской войны.
В действительности же процесс над Сократом, обвинение его в нечестивости представляли собой политический суд, который мешало затеять принятие закона об амнистии. А значит, Сократ не мог защитить себя от того, что ему на самом деле инкриминировали.
