Мы с Ксантиппой бросились в тюрьму. Закованный в цепи Сократ, по обыкновению, с рассвета принимал в своей камере, ставшей нынче модным заведением, самую престижную школу, куда устремилась вся золотая молодежь Афин. Непринужденно беседуя, его окружали Федон, Критобул, Симмий, Кеб, Гермоген, Эпиген и Ктессип, а самым говорливым и жизнерадостным посреди толпы этих прекрасных юношей был сам Сократ, безмятежный и добродушный.
Я шепнул, что должен передать ему что-то очень важное. Он кивнул и улыбнулся мне, однако разглагольствований своих не прервал.
Ксантиппа проворчала мне на ухо:
– Беру это на себя.
И тотчас набросилась на Сократа, вопя, что, возможно, лучше бы ему было не устраивать любовных свиданий в камере, что она по горло сыта тем, что он ценит ее меньше, чем последнего хлыща, выставляющего напоказ свои ладные ляжки, что Сократ обещал ей найти время, чтобы поразмыслить о будущем их сына и семьи, да видит Зевс, и, если он немедленно не одумается, она запустит ночной горшок вместе с испражнениями прямо в голову ему или, поскольку она плохо целится, кому-нибудь из его любовничков.
– Так что они станут навозными мухами.
Перепуганные началом бури, эфебы простились с Сократом и назначили ему встречу на завтра.
Едва они вышли, на лицо Ксантиппы вернулась улыбка.
– Похоже, несмотря на возраст, я еще вполне могу сойти за мегеру. Вот и славно.
– Да что ты? – вздохнул Сократ.
Мы изложили ему план бегства: нынче же вечером Эвридика усыпит стражей, наши люди вытащат узника через проем между заранее выломанными прутьями, после чего незамедлительно отправятся к нам в Пирей, откуда с первыми лучами зари мы выйдем в море.
– И где же затем пришвартуется корабль? – спросил Сократ.
– У Тиры.
Заметив гримасу Сократа, я вмешался:
– Не опасайся изгнания. Куда бы ты ни прибыл, тебя ждет добрый прием.
Он пригладил бороду и, по своему обыкновению, послал нам мяч в виде вопроса:
– Неужели за пределами Афин вам известно место, недоступное смерти?
– Умерь свою иронию! – бросила Ксантиппа. – Мы поселимся на Тире. Точка. Я уже все устроила.
Сократ с нежностью обвел нас повлажневшими глазами:
– Даже не знаю, как вас благодарить за ваши труды.
– Труды ради блага! – воскликнул я. – Мы думали лишь о том, как тебя спасти.
– Тогда оставьте меня здесь.
Мне показалось, что я ослышался. Ксантиппе тоже.
– Оставьте меня здесь, – звучно повторил он. – Теперь это уже ненадолго, завтра я наверняка приму яд.
Оглушенная его словами, Ксантиппа с пунцовым лицом оперлась о стену. Переведя дух, она в ужасе жалобно простонала:
– Как, Сократ, ты хочешь умереть?
Он обволок ее нежным взглядом:
– В моем возрасте было бы нелепо возмущаться тем, что я умру.
– Нелепо? – Она поцокала языком. – Кто угодно возмущается, даже те, кто постарше тебя!
Взволнованная, растерянно озираясь, она бродила по камере.
– Реальность, Сократ, в том, что ты хочешь умереть! Если бы на процессе ты предложил, чтобы тебя приговорили просто к изгнанию, твоя жизнь была бы спасена. Ты мог договориться о штрафе в восемьдесят мин, и твоя жизнь была бы спасена! Но ты непременно хочешь умереть! Меня не обманешь: это ты загнал Афины в угол, ты сам вынудил город поднести тебе чашу с цикутой.
– Нет, Ксантиппа, я лишь остался верен своим принципам. Поскольку я не согрешил, я не могу быть наказан.
Ксантиппа бросилась к нему, упала на колени, с несвойственной ей нежностью схватила его за руки и принялась их гладить:
– Если ты думаешь, Сократ, что отжил свое, ты ошибаешься. Несмотря на свои семьдесят лет, ты крепок, силен и здоров телом и духом. Не отчаивайся. На Тире мы еще будем счастливы.
Он ладонями накрыл ее руки, остановил ее ласки, словно хотел сохранить их навсегда.
– Я не хочу умереть, дорогая моя Ксантиппа, я хочу быть последовательным, даже ценой жизни. Я придерживаюсь принципов, которые сам же проповедовал. Прежде всего я почитаю город.
– На суде город поддался соблазну.
– Не важно. Если его суждения законны, я склоняюсь перед ними.
– Этот приговор несправедлив.
