– Не отвечают ни несправедливостью на несправедливость, ни злом на зло. Толпа решила уничтожить меня – ну что же… Но я подчиняюсь не толпе, а закону. И не пойду против него. Город меня принял, вскормил, просветил. Если бы он мне не нравился, я бы не упорствовал, как никакой другой афинянин, в своем желании оставаться в этом городе – никогда не покидать его даже ради праздников, разве что ради Истмийских или Олимпийских игр. Кроме военных походов, я никогда не путешествовал; я свободно развился здесь, следуя нашим максимам; здесь я узнал свою жену и сына, встретил своих друзей и учеников. Так неужели теперь я, не краснея, соглашусь разрушить все это, бежать, презрев все связи, которыми всегда дорожил, которые делают меня гражданином? В моем возрасте, когда время мое подходит к концу, возникнет ли у меня настойчивое желание существовать любой ценой, вопреки законам? Нет. Никто и никогда не был так привязан к этому городу и его законам, как я. Я бы счел себя как никто виновным, если бы нарушил обязательства всей своей жизни, – я стал бы презренным посмешищем повсюду, куда бы ни пришел. Я старался жить мудро и мудро постараюсь умереть. Бесчестье пугает меня больше, чем могила.
Сократ оказывал нам сопротивление. Неколебимая стена.
– Жизнь сохраняет свою ценность. Я не хочу жизни любой ценой.
Сократ потер покрасневшие от цепей запястья и щиколотки, а затем поднял глаза на меня:
– Прощай, Аргус, один из лучших людей, которых мне довелось знать.
И он протянул руки, чтобы меня обнять. К моему великому удивлению, я не испытал жалости, до того он был лучезарен, до того в согласии со своим решением. Я не заметил в нем ни бесстрашия, ни чрезмерной отваги, а лишь беспредельную безмятежность.
– Мы должны были предложить тебе решение, Сократ. Выбор за тобой.
– Спасибо. Я прислушиваюсь только к одному голосу – голосу своего разума.
Необычно резкий, сдавленный крик Ксантиппы нарушил повисшую тишину:
– А мой голос? Мой, да видит Зевс, – это разве не голос разума?
Сократ улыбнулся и прошептал:
– Это голос любви.
После этих его слов Ксантиппа взорвалась. Покачнувшись, она в ярости ткнула в него дрожащим пальцем:
– Это я-то тебя люблю? Да я тебя ненавижу! Ты мне отвратителен! Меня от тебя тошнит! Никакая критика не достигает высот твоего самодовольства – тебя распирает от высокомерия, ты поглощен только собственной персоной, репутацией и славой. На протяжении всего суда, пока сограждане судили тебя, ты судил их. Знаешь, что у тебя в душе? Плачевный порок: гордыня. Твоя гордыня толкнула тебя бросить вызов суду, потребовать, чтобы тебя поселили в Пританее. Гордыня заставляет отвернуться от спасения, поданного тебе на блюде. Ты всю жизнь поступаешь, как подсказывает тебе гордыня! Из гордыни ты живешь в прекраснейшем городе мира. Из гордыни, чтобы не уподобиться софистам, обучаешь бесплатно. Из гордыни утверждаешь, что твоя наука стоит в тысячу раз дороже, чем тебе могли бы заплатить. Из гордыни сам отбираешь себе учеников. Из гордыни очаровываешь их и отрываешь от родных. Из гордыни идешь через агору в сопровождении великолепных эфебов. Я убеждена, что ты называешь Афины своей мыслильней исключительно ради фанфаронства, чтобы покрасоваться в городе. Из гордыни ты отказал Алкивиаду, Критию и Хармиду, которых не отверг бы ни один нормальный человек. Ты и на мне женился из гордыни! Не потому, что я лучшая, – нет, потому, что худшая… Ты бахвалишься этим, мне рассказывали. Ты кичишься тем, что взял замуж самую отталкивающую женщину всех времен, ибо если с таким чудовищем сможешь ужиться ты, то и все человечество сможет. Кретин! Давай, проглоти завтра свою цикуту, только пей до дна. Это станет твоим апофеозом. Твои повадки трагического актера, твоя последняя величественная поза дадут тебе возможность избежать злословия и оставить по себе память. Какое дерьмо! А твоя супруга? Твой сын? Они что, ничего для тебя не значат? Они недостойны того, чтобы ты остался с ними? Да плевать на все! Ты верен себе, Афинам – но только не своей жене! Это было бы так заурядно! Господин работает на свою легенду, надеется, что при воспоминании о его героической и патетической жертве будет пролито море слез! Неблагодарный! Подлец! Мерзавец!
Сократ положил руку ей на плечо и нежно произнес:
– Все так, ты права: я тоже тебя люблю.
И они бросились друг другу в объятия.
Назавтра мы с Эвридикой и Лампроклом собрались у Ксантиппы. Нам подтвердили близость казни, и Ксантиппа отказалась увидеться с Сократом в последний раз. Он с нами уже попрощался. Ни к чему приносить ему дополнительные страдания. А что мы сами испытали бы, глядя, как он умирает под действием яда? Ксантиппа предпочла избавить нас от этой сцены.
День все не заканчивался. Длинный. Долгий. Как повисшая капля, что никак не решается оторваться и упасть.
Неожиданно к нам ворвался Критон, давнишний друг Сократа, великодушный и бесхитростный старик, который относился к философу как к младшему брату. По пути он много плакал, и омытое слезами лицо его застыло, опустело.
