— Великую, как оказалось, — сказал Олик. — Чума человеческого разума только начиналась, в виде крошечных вспышек, которые мы предпочли игнорировать. Но ни людям, ни неммоцианцам, ни атрангам, ни селкам никогда не доверяли Плаз-Клинки. Только длому. И поскольку власть была в руках длому, казалось легко и заманчиво еще больше раздвинуть расы. Мы были могущественными, нас боялись. Они были более худыми и потрепанными, а их голодные глаза мешали наслаждаться нашей добычей.
Поскольку люди были самыми многочисленными, они доставляли нам наибольшее беспокойство. Мы начали жить обособленно, все больше и больше, и ограничивать людей трудом, который презирали: каторжным трудом. Мы заставили их строить наши корабли, ковать наши доспехи, маршировать позади нас в качестве вассалов в наших боевых обозах. Прошло совсем немного времени, прежде чем служба превратилась в прямое рабство.
— Значит, мы были рабами до того, как стали животными, — сказал Чедфеллоу. Именно это наши потенциальные убийцы имели в виду под Старыми Грехами?
— Да, — сказал принц. — Рабство, а позже отрицание чумы. Все это время болезнь тол-ченни распространялась: разрушенная деревня здесь, водоворот паники там. И мы, длому, опьяненные завоеванием, какими бы мы ни были, не могли заставить себя обратить на это внимание.
— Но люди, конечно, обращали. Первые восстания произошли на границах земель рабов, и они были жестоко подавлены — города были стерты с лица земли, заключенных согнали со скал на острия копий. И все же мы боялись. Мы воображали, что все люди желают нам смерти, даже те, кто клялся в своей верности. Этот ужас усилился из-за новых потерь на поле боя. Плаз-Клинки начали распадаться, разлагаться. Их владельцы стали иррационально подозрительными, обвиняя друг друга в проделках, проклятиях и воровстве. Они убивали друг друга, один длому жаждал крови другого, особенно если тот казалось менее испорченным. Некоторые даже пали от рук наших врагов: у командира карисканцев, напавших на ваш корабль, был Плаз-Нож. Я полагаю, он использовал его, чтобы придать силу своим солдатам.
— Сколько их было, хранителей этих клинков? — спросил Пазел.
— Несколько сотен во всей империи, — сказал Олик. — Некоторые были второстепенными фигурами, как советник Ваду́. Другие действительно ходили по земле как Боги — безумные Боги, ослепленные и больные. Они не могли успокоиться. Они обескровили имперскую казну досуха. Военные Кузницы пылали днем и ночью; некоторые были охвачены собственным пламенем или взорвались, и целые районы Бали Адро были опустошены.
Затем — казалось, очень внезапно, — мы проснулись и обнаружили, что у нас украли наших рабов. Потребовалось всего три десятилетия, чтобы чума уничтожила каждый человеческий разум на Бали Адро. И без них наша империя оказалась искалеченной. Клинки дали силу разрушать, а не созидать или взращивать. Без человеческого труда мы стали титанами из соломы. Мы даже не могли себя прокормить.
— Тогда мы набросились на внешний мир. Кариск и Неммок еще предстояло покорить, как и некоторые горные районы, такие как внутренняя часть этого огромного полуострова. Враги окружили нас, думали мы, и, если мы не убьем их, они убьют нас. В нарастающем бреду наши генералы довели свои армии до сверхчеловеческих подвигов: прошли шестьсот миль за несколько дней — и только для того, чтобы увидеть, как солдаты падают накануне битвы, став жертвами голода, замаскированного магией. Какая слепота! Все наши худшие раны были нанесены самим себе. Армада может уничтожить королевство Кариск, но она не может спасти Бали Адро от самого себя.
— Вы говорите так, словно потеряли всякую надежду, — сказала Таша.
— Неужели? — сказал Олик. — Тогда я должен попросить у вас прощения. Я не потерял надежды. Возможно, это потому, что мне не пришлось быть свидетелем всех этих разворачивающихся ужасов. Через десять лет после того завтрака с моим отцом я отправился в Неллурок в своей обреченной экспедиции, и сдвиг во времени отнял у меня восемь десятилетий. Когда я покинул Бали Адро, я все еще был легкомысленным молодым человеком. Платазкра шла полным ходом, но наша судьба еще не повернулась к нам задом. У меня был девятилетний сын, и я устал его терпеть — и его мать, откровенно говоря. Я подумал, что год или два отсутствия помогут мне лучше переносить их. И хотя меня беспокоили войны империи, я все же принял вердикт моих старейшин, которые дали имя Слава всему этому убийству, жадности и пожиранию.
