Таша вошла в каюту своего отца с банкой сладкой сосны и положила немного в карманы каждого из его пальто, чтобы отпугнуть моль. Она сняла портрет какого-то безымянного дяди, держащего кошку, и завернула его в простыню.[11]
— Я презираю эти тварей, — сказал Фелтруп сзади, напугав ее. — Монстр Оггоск Снирага уже обнюхала дыру в волшебной стене. Ты не можешь починить ее, Таша?
— Ты думаешь, я бы уже это не сделала? — спросила в ответ Таша. — По какой-то причине мне дана власть решать, кто проходит через стену, а кто нет — но на этом все и заканчивается.
— Конечно, конечно. — Со вздохом Фелтруп запрыгнул на кровать, где пристально вгляделся в туалетное зеркало Сирарис. Когда он поймал взгляд Таши, устремленный на него, он издал тихий, смущенный писк. — Я не тщеславен, — сказал он. — Но в этом зеркале есть что-то странное. Всякий раз, когда я смотрю в него, я вижу только себя, и все же всегда — по непонятной мне причине — я ожидаю увидеть кого-то другого.
— Кого-то конкретного? — спросила Таша.
— Да, — сказал Фелтруп. — Рамачни. Я ожидаю увидеть Рамачни, смотрящего на меня. И я чувствую его присутствие в других местах, леди: когда стою перед магической стеной или дремлю на медвежьей шкуре.
Пораженная еще раз, Таша сама посмотрела в зеркало. Она не увидела ничего странного, кроме своего собственного лица: глаза, которые были ее, но не совсем ее, глаза более настороженные и знающие, чем в прошлый раз, когда она изучала себя в зеркале. Ей не очень нравился ее новый образ, и она спросила себя, как долго она его носит.
— Миледи, — сказал Фелтруп, — я пойду с вами в горы.
Ошеломленная Таша повернулась к нему. Храбрость маленького существа, преданность.
— Если мы пойдем, — сказала она, — ты должен остаться, милая крыса.
— Нет! — Фелтруп закружился по кругу. — Я не хочу оставаться здесь один! Я не могу справиться с этим, с этим огромным подлым кораблем, без вас и других рядом со мной!
— Ты будешь не один, — сказала Таша. — У тебя будут Фиффенгурт, Джорл и Сьюзит. И независимо от того, уйдем мы или останемся, тебе придется поработать. Кто-то должен найти икшель и заключить мир. И есть кое-что еще: ты должен видеть для нас сны, Фелтруп. Вот как ты будешь путешествовать с этого момента. Кто знает? Может быть, таким образом ты найдешь Рамачни и приведешь его к нам.
— Рамачни всегда трудно найти, — сказал Фелтруп.
— Ты нашел Пазела Долдура, — сказала Таша.
В черных глазах Фелтрупа засиял огонек:
— Там было чудесно, в Орфуин-клубе, среди ученых. Я почему-то чувствовал себя с ними как дома, даже с тем, кто сказал мне уйти и съесть торт.
Внезапно пол вздыбился. «
— Мы на плаву, — сказал Нипс, вытирая пиво с пола. —
— Давайте поднимемся туда, — сказала Марила.
Трое молодых людей вышли из большой каюты. Они встретили Пазела на Серебряной Лестнице и вместе поднялись на верхнюю палубу. Было очень темно, но даже при тусклом свете лампы они могли видеть, что многое изменилось. Внутренняя стенка причала была отодвинута, и шлюзы широко открылись. Реке позволили снова влиться в большой бассейн, и «
Внезапно с трудом Таша подавила крик. Два существа неслись к ним из середины корабля. Они были одеты в лохмотья, которые натянули потуже, защищаясь от вечернего ветра; их руки были тонкими, как кости, и бесцветными. Один был в капюшоне, а на другом была старинная фуражка Торговой Службы. Но ни у одной из фигур не было лица. Это было ужасно: лицевые части их голов просто расплылись, превратились в ничто. Она схватила Пазела за руку:
— Ты их не видишь, верно?
— Кого, Таша?
Она прекрасно знала, что это призраки. Она видела их при дневном свете, эти тени бывших капитанов Великого Корабля. Но при дневном свете они выглядели как люди — старые, странные, может быть, сумасшедшие, но люди. Только одурманенная блане́, сама близкая к смерти, она видела их в таком виде. Видение, которое она месяцами пыталась забыть.
Две фигуры направлялись прямо к ней. Таша отступила назад, чувствуя исходящий от них холод на расстоянии нескольких ярдов.
— Герцогиня! — выдохнула фигура в фуражке.
— Не я, — сказала Таша.
— Слепой дурак, — прошипела фигура в капюшоне своему спутнику. — Ведьма в каюте со своим ребенком. Сейчас ты стоишь перед нашей госпожой, так что говори вежливо.
Ее друзья разговаривали, их голоса были где-то далеко.
— Я не ваша госпожа, — сказала она. Затем добавила, немного смелее: — Я не хочу, чтобы вы были рядом со мной. Отправляйтесь на покой или в то место, которому принадлежите.
