Пазел застыл, его руки все еще были сжаты в кулаки. Он видел Чедфеллоу разъяренным, напыщенным, возмущенным, даже склонным к самоубийству. Но он никогда не слышал такой печали в его голосе.
— Ты уверен? — спросил он. — Как ты можешь быть уверен?
Чедфеллоу медленно моргнул, глядя на него.
— Твой отец, — сказал он, — капитан Грегори Паткендл.
Матросы уставились на них. Пазел сам смотрел на матросов, пока они не вернулись к своей работе. Чедфеллоу шагнул вперед и нервно положил руку ему на плечо.
— Капитану Грегори на меня плевать, — сказал Пазел.
Слова, которые он никогда не собирался произносить. Слишком простые слова, истина которых слишком очевидна, чтобы ее можно было вынести.
— Некоторые мужчины не рождены быть отцами, — сказал Чедфеллоу. — Очень немногие справляются со всеми трудностями этой задачи.
— Некоторые мужчины пытаются.
Пазел почувствовал горячие слезы на своем лице. Теперь, когда они начали, что могло заставить их остановиться?
— Почему… ты сказал, что он ушел из-за тебя?
Чедфеллоу уставился на потрескивающую лампу:
— Потому что однажды я его опозорил. Перед твоей матерью, которую он почитал даже больше, чем любил. Теперь ты знаешь, кто твоя мать, Пазел: воин в борьбе за душу Алифроса. Кстати, именно это заставило меня влюбиться в нее — не ее красота, по крайней мере, поначалу. Я был увлечен ее добротой, миссией, которая привела ее за море. Это было все, о чем я мог думать. Это обнажило мелочность моего дипломатического фарса. И вот она отказалась от этой миссии ради простолюдина, капитана парусного флота! Что было еще хуже, она хотела Грегори, а он ее. Поэтому я намеренно пристыдил его. Самый низкий поступок в моей жизни.
— Расскажи мне, — сказал Пазел, впиваясь ногтями в ладони.
Рука доктора на его плече задрожала:
— Я думал, мы трое были одни. Ты был в школе. Возможно, Грегори был немного навеселе — он не отказывался от бокала вина в полдень, когда был дома в Ормаэле. И в тот день он сказал своей жене, что хотел бы, чтобы она больше не имела ничего общего с Рамачни, Болуту или другими выжившими участниками экспедиции, теми, кого Арунис еще не убил. Что он уничтожит их письма, если они придут, и запрещает ей посещать их тайные встречи. Я думаю, он просто выпускал пар — и высказывал вполне обоснованные опасения за ее безопасность. Но Сутиния просто над ним посмеялась. Ни один мужчина из ныне живущих никогда не приказывал ей и никогда не будет.
Но я решил отнестись к его словам серьезно. Из злобы и ревности. Я сказал, что он дурак, раз встал у нее на пути. Что его жена была выбрана для величайшей задачи, какую только можно вообразить, и ей не должен препятствовать человек, чьим высшим стремлением было монополизировать торговлю ячменем с Сорном. Он вскочил в ярости, и вскоре мы кричали друг на друга, как Плапп и Бернскоув. Я назвал его недалеким контрабандистом. Он ответил, что мне давно пора перестать совать свой великий нос Этерхорда в дела его семьи.
Чедфеллоу резко вздохнул:
— Все могло бы пойти по-другому, если бы Неда не подслушивала на верхней площадке лестницы. Она выбрала этот момент, чтобы заметить, что нос — это еще не все, что я сую.
У Пазела отвисла челюсть, но Чедфеллоу пренебрежительно махнул рукой:
— Это была чушь, девичий лепет. И, оглядываясь назад, я думаю, что Неда хотела только встать на сторону своего отца, изгнать назойливого арквали из вашего дома. Даже если для этого пришлось бы солгать.
Пазел почувствовал пустоту внутри себя, пустоту и холод.
— Ей не удалось изгнать тебя, — сказал Пазел. — Она изгнала Грегори. О, Неда.
— Я сказал ему, что это чушь собачья, — сказал доктор, — и он заявил, что верит мне на слово. В тот день мы пожали друг другу руки, подтвердив нашу дружбу. Но все уже никогда не было прежним... и два месяца спустя он ушел. Да, я думаю, он, должно быть, в глубине души поверил Неде. Что касается Сутинии, я сомневаюсь, что он когда-либо осмеливался спросить ее. В одном они идеально подходят друг другу — твои родители. Они оба ужасно гордые.
Пазел сполз по стене. Он провел грязной рукой по глазам:
— Он хотел, чтобы это было правдой, что ты спал с ней. Он искал предлог, чтобы уйти от нас. Вот что я думаю.
Чедфеллоу сел рядом с ним, качая головой:
— Я не могу сказать тебе, Пазел. Но я надеюсь, что ты не будешь мучить себя всякими
Пазел непонимающе уставился на него.
— Игнус, — сказал он, — мы не можем пойти охотиться на Аруниса. Мы не можем.
— Я больше не буду спрашивать вас об экспедиции.
— Но если мы пойдем, — сказал Пазел, — я понимаю, почему тебе приходится остаться. Я... горжусь тобой. За то, что ты ясно видишь. За то, что знаешь, как выбирать.
Чедфеллоу опустил глаза. Он боролся за самообладание, а потом борьба закончилась, и его плечи затряслись. Пазел обнял его впервые более чем за шесть лет, и имперский хирург заплакал и сказал: «Мой мальчик, мой превосходный мальчик», и у проходивших по коридору моряков хватило такта отвести взгляд.
