По всему двору фермы было разбросано много дров, и вскоре на земляном полу весело потрескивало пламя. Они приготовили рагу из соленой говядины, бататов и лука. Длому хотели добавить в горшочек сушеную рыбу пори, но Ваду́ запретил.
— Вы не хуже меня знаете, что запах пори, свежего или сушеного, разносится за двадцать миль, — строго сказал он. — А у хратмогов острые носы и еще более острые зубы.
Пазел обнаружил, что находится между голодом и изнеможением. Голод с трудом взял верх, но склонил голову на грудь прежде, чем успел опустошить миску. Таша положила палец ему под подбородок и приподняла его голову.
— Когда мы найдем Фулбрича, — сказала она, — не нападай на него. Ничего не делай.
— Не могу этого обещать, — пробормотал Пазел.
— Ты хочешь сказать, что не сделаешь этого, — сказала она. — Ради Рина, он человек Отта, а Отт не использует тех, кто не обучен. Фулбрич может вспороть тебе живот, и ты никогда не увидишь ножа. Он позволил тебе ударить себя на квартердеке, потому что думал, что синяк под глазом заставит меня встать на его сторону против тебя. — Она положила руку ему на лодыжку. — Обещай мне, что не будешь дураком.
Когда Пазел пожал плечами, ее рука сжалась, как жгут.
— Я не шучу, — сказала она.
— А ты? — спросил он, притворяясь, что его нога не немеет. — Что будешь делать ты, когда его увидишь?
Таша пристально посмотрела на него:
— Фулбрич меня больше не волнует. Но когда мы найдем Аруниса, я буду той.
— Той?
— Той, кто его убьет. Не пытайся остановить меня.
— Мне треклято повезло, — сказал он, — что ты будешь рядом и не дашь мне свалять дурака.
Глаза Таши в свете костра казались дикими, а лицо — жестким и сердитым. Пазел встретился с ней взглядом, надеясь, что его собственное лицо выглядит просто ошеломленным. Затем внезапно Таша рассмеялась и ослабила хватку.
— Ты невыносим, — сказала она.
Но они оба знали, что он снова победил. Не в споре, а в борьбе за то, чтобы удержать ее от перехода в то преображенное состояние, в ту яростную интенсивность, когда приходили ее видения, и он переставал ее узнавать. Поздно ночью он проснулся и обнаружил, что она прижимается к нему, ноги ледяные, губы теплые, одеяло, которое казалось слишком маленьким для него одного, каким-то образом натянулось, накрыв их обоих.
Казалось, прошло всего несколько минут, когда кто-то начал тыкать ему пальцем в живот.
— Вставайте, вставайте сейчас же, мы уходим.
Пазел вздрогнул; Таша все еще была в его объятиях.
— Уходим? — сказал он. — Но еще кромешная тьма.
Таша застонала и прильнула к нему. Затем масляная лампа, зашипев, ожила, и он полностью проснулся.
— Извините, голубки, — сказала Неда, поворачиваясь спиной.
Пазел и Таша сели, моргая. С другого конца сарая Пазел заметил, что Джалантри смотрит на них со странным выражением возмущения. Затем они с Недой вышли из сарая.
Пазел и Таша последовали за ним и обнаружили, что остальные уже снаружи. На краю двора царила какая-то суматоха. Пазел услышал тихое
Затем Ваду́ взял лампу и приблизился к сикуне, что-то тихо нашептывая ей. Когда свет достиг ее, у Пазела скрутило живот. Сикуна пожирала человекоподобное существо. Оно было покрыто мехом и невероятно мускулисто; морда была широкой и плоской, как у бульдога, а щит все еще свисал с одной безвольной руки. Сикуна явно схватила его за шею, которая была широко разорвана. Пазел слышал то, как кольчуга существа приподнималась и опускалась, когда сикуна ела.
— Хратмог, — сказал Ваду́. — Этот огонь был ошибкой, и мы должны немедленно уходить. Сикуны убивают молча, но остальная часть банды хватится его, и захочет отомстить.
— Даже без этой опасности я был бы вынужден разбудить вас, — сказал Герцил. — Илдракин только что говорил со мной: Фулбрич движется. На самом деле он движется быстрее, чем мы можем взобраться на гору, по крайней мере, до рассвета.
Они быстро собрались, возясь с сумками и уздечками. Никто не разговаривал, всем было холодно, до рассвета было еще далеко. Все это время Пазел напрягал слух, ожидая первых звуков атакующих, выныривающих из ночи.
Следующие часы были ужасными. Лето, возможно, и было в самом разгаре в городе, который они оставили позади, но здесь тропу покрывал иней, а холодный ветер пронизывал их насквозь. Лошади были напуганы и могли двигаться только шагом. Сикунам повезло больше, они скользили на своих широких мягких лапах, низко рыча, когда их огромные кошачьи глаза вглядывались в темноту. На севере лаяли шакалы или, возможно, дикие собаки, и откуда-то с черных хребтов Пазел уловил эхо барабанов.
Невидимая Мей сузилась и текла совсем рядом. На одном повороте им пришлось проезжать около водопада, и лошадь, на которой ехали Пазел и Нипс, потеряла равновесие, сбросив обоих мальчиков под ледяные брызги. Они сняли мокрые куртки и обмотались сухими одеялами, но зубы Пазела стучали всю оставшуюся ночь.
