— Мы не можем продолжить путешествие без них, Пазел. Конечно, я не думаю, что они сделают его легким. Но мы должны помнить урок рыбаков и крокодила.
— А! — сказал Фелтруп. — Превосходная притча; я сам ее слышал. Два рыбака долго воевали за любимое место для закидывания сетей. Каждый день они приходили и препирались, соревнуясь друг с другом в своих трудах. Наконец, в конце одного жаркого, липкого, совершенно неудачного дня они подрались, и один мужчина избил другого дубинкой почти до потери сознания и оставил его ползать по берегу. Там его нашел крокодил Тивали и устроил себе пир.
— О радость, — сказал Пазел.
— Я не закончил, Пазел, — сказала крыса. — Когда другой рыбак вернулся, он был рад, что это место в его распоряжении, и оставался весь день, наполняя свои корзины. Но в вечерних сумерках Тивали подкрался и схватил его за ногу. Крокодил подкрепился после предыдущей трапезы, и прежде чем снова поесть, он заметил сквозь зубы, что никогда бы не осмелился напасть на обоих мужчин сразу. «Ты сделал за меня мою работу, — сказал он. — Я знал, что могу на тебя положиться». Вы правы, мастер Герцил. Роуз и Отт могут быть чудовищами, но без них мы не сможем противостоять крокодилу. И мы все знаем, кто это.
— Арунис, — сказал Пазел, — конечно. Но, Питфайр, должен быть выбор получше.
— Он будет, — сказал Герцил, — когда вернется Рамачни.
— «Когда наступит тьма, недоступная сегодняшнему воображению», — сказала Таша, повторяя прощальные слова мага. — Но разве это время не пришло и не ушло, Герцил? У меня нет никакого намерения сдаваться — и у Пазела тоже, он просто несет чушь — но, глаза Рин, неужели сейчас недостаточно темно?
— Рамачни никогда не подводил нас, — сказал Герцил, — и я не могу поверить, что он подведет нас сейчас, когда битва всей его жизни близится к завершению. Но мы должны идти. Злодеи ждут нас в хлеву.
— Я буду рядом с вами, под полом, — сказал Фелтруп. — Есть проходы, которыми икшели никогда не осмеливались пользоваться, проходы, которые принадлежали крысам. Теперь они все мои.
— Возможно, на какое-то время, — сказал Герцил. — Ступай потише, младший брат.
Фелтруп поспешил прочь. Люди вернулись тем же путем, которым пришли, и направились к самому дальнему проходу нижней палубы. Зловонный воздух, липкие половицы. Пазел с легким чувством стыда понял, что беспокоился не только из-за Таши. Он ненавидел хлев больше, чем любую другую часть корабля.
Проход привел их к разграбленному зернохранилищу, а оттуда к двери хлева. Здесь стояла поразительная вонь: мех, кровь, желчь, пепел, гниль. Пазел увидел мерцание света лампы, услышал голоса мужчин и икшеля, спорящих.
— ...нельзя допустить, чтобы хоть один человек за пределами этой комнаты узнал, что случилось с человеческими существами, — говорил Фиффенгурт. — Я видел суда, охваченные паникой, вызванной болезнью. На них нельзя было плыть. Матросы пугались каждого кашля, чихания, икоты...
Таша и ее собаки вошли в комнату. Мастиффы напряглись и зарычали, разговоры прекратились.
— Наконец-то, — рявкнул Таликтрум. — Почему ты так долго, девочка? Ты думаешь, мы собрались здесь для того, чтобы наслаждаться обществом друг друга?
Пазел и Герцил последовали за ней внутрь. Хлев был широким и глубоким, построенным для хранения корма для двухсот коров в те дни, когда Великий Корабль перевозил целые стада через Узкое Море. Сейчас весь их скот погиб: у некоторых были сломаны ноги во время штормов в Неллуроке, и их пришлось быстро забить; большинство было растерзано крысами. Но сено еще никто не убрал.
Пазел посмотрел на стену из квадратных тюков в задней части комнаты и на пятно перед ней, похожее на темный высохший поток. Он и Таша заняли позицию на этой стене. Крысы казались бесконечно многочисленными, демоническими в своей ненависти. Пазел сражался изо всех сил; Таша, в десять раз сильнее его, уничтожала тварей, как сорняки. Но крысы роились вокруг них, прыгая сзади. Без Нилстоуна они бы погибли за считанные минуты.
Он все еще был там, в центре хлева, зажатый в каменной руке Шаггата Несса, безжизненного маньяка, короля, превратившегося в статую. Пазел не мог видеть Камень — Фиффенгурт приказал обмотать руку Шаггата тканью, и ткань крепко обхватила запястье статуи, — но он все равно его чувствовал. Что он чувствовал? Не звук, не эхо звука. Ощущение было ближе всего к теплу. С каждым шагом в комнату он чувствовал, как оно усиливается.
Самого Шаггата удерживала в вертикальном положении деревянная рама, обхватившая его за талию и крепко привинченная к полу. Он смотрел на свою поднятую руку со странным выражением: триумф уступил место ужасу и шоку. Он оставался из плоти и крови ровно столько, чтобы увидеть, как оружие, которого он жаждал, начало его убивать.
