В такие моменты не грех врубить фанфары. Ты идешь к женщине в красном платье, своей матери, которую никогда не видела, которая только что развлекала топочущих ногами жителей провинции, заставляла их ритмично раскачиваться и утирать слезы, — но чувствуешь, что она больше принадлежит им, чем тебе. Тем не менее ты приближаешься к ней, как в мечтах, что лелеяла столько лет, и, когда подходишь, она вскидывает руки, будто желая остановить тебя.
— Хочу на вас посмотреть, — говорит она. Смотрит. Обходит вокруг, словно оглядывает машину, которую собирается купить, и улыбается в ответ на твою улыбку. «Все будет хорошо, — думаешь ты, — наплевать, что нет фанфар». Это только один миг в жизни, один из мириад, хотя картинка перед твоими глазами слегка подрагивает, и потом она обнимает тебя, и ты пытаешься обнаружить что-то знакомое в этом объятии. Что-то, что ты помнишь с пятнадцатимесячного возраста, когда она прощалась с тобой.
Фиби предложила посидеть за сценой в школьном актовом зале. Не в ресторане, не в баре. Это место подойдет куда как лучше других, потому что там она провела счастливейшие часы своей жизни.
Меня поразил ее грустный образ. Ростом ниже, чем я ожидала, и выглядит старше своих пятидесяти лет. Это из-за глаз, затуманенных глубокой печалью. Почти невыносимо смотреть в них, но и не смотреть невозможно. Брови полностью выщипаны, а вместо них нарисованы твердые темные линии. Да и в остальном в ней нет ничего мягкого; губы, накрашенные красной помадой, кривятся, словно ничего, кроме насмешки или грубости, с них никогда не слетало. Она, очевидно, пыталась защититься от нас, заранее обороняясь не только от всевозможных обвинений, но и от нашей любви. И все же, едва взглянув на нее, я почувствовала, что являюсь ее частью, и стали ясны ответы на некоторые вопросы, сидевшие во мне, я получила подтверждение того, о чем всегда интуитивно догадывалась.
На левой щеке у Фиби выделялся косой шрам, тщательно скрытый густым макияжем, который она хотела немедленно снять.
— Я выгляжу как черт знает кто, — сказала она. — Но слушайте, что за публика сегодня была на концерте! Такой горячий прием. Я никогда… просто не могу…
Ее группа уже уехала, и Эй-Джей провел нас в раздевалку за сценой, где имелись небольшие трюмо с рядами лампочек вокруг зеркал. Мы стояли вокруг нее, пока она снимала с лица макияж и расчесывала выцветшие рыжие волосы с густой проседью, обильно набрызганные лаком. Я заметила, что Линди ими очень заинтересовалась, но я молчала, ломая сцепленные за спиной пальцы и ощущая, как колотится сердце.
Эй-Джей принес складные стулья, и они вместе с Фиби начали вспоминать прежние времена, тогда как мы с Линди сидели, боясь пошевелиться, словно любым шорохом или неосторожным вздохом могли вынудить их замолчать. Мы точно вернулись в детство и, как случалось, засиделись допоздна, слушая разговоры взрослых, опасаясь, что нас заметят и пошлют спать.
Время от времени Эй-Джей встречался со мной взглядом и застенчиво улыбался, напоминая Фиби забавные истории, отвлекая ее шутками из прошлого. Похоже, в подростковом возрасте они были сорванцами. Уморительно проказничали. Бегали по улицам как неприкаянные. Оба жили в неблагополучном районе города, в двух шагах от стройки.
— Как ты там оказалась? — спросил Барнс. — Я никогда не знал.
Продолжая очищать лицо, Фиби на мгновение остановилась и посмотрела на нас в зеркало.
— Когда умерли родители, я переехала туда с сестрой, — начала она и осеклась. — Вы уверены, что хотите все это слушать? — Мы кивнули, и она продолжила: — Ладно, вкратце. Черт, я обещала себе никогда никому не рассказывать эту историю. Если у вас есть соображение, вы прямо сейчас встанете и уйдете. Бегите отсюда!
— Не-а, — помотали мы головами. — Расскажите нам.
— Ну хорошо. — Она заговорила необыкновенно быстро, словно не хотела задерживаться ни на чем, как будто, если она поспешит, каждое слово не будет причинять острую боль. — Когда я была маленькой, мы жили в Нью-Йорке — мама, отец, сестра и я, — имели дом, красивую мебель, все, что положено среднему классу. Мы с сестрой ходили в католическую школу, и все было прекрасно, пока у мамы не обнаружили рак легких. Она умерла, когда мне было тринадцать. Отец не смог этого перенести и покончил с собой. — Последние фразы она произнесла совсем скороговоркой.
— Какой ужас! — ахнул кто-то из нас. Может быть, я. Но она только глянула в мою сторону и пожала плечами, будто этот факт теперь уже не казался страшным.
