В каждом их движении она видела Тилтона. Неудивительно, что Хелен О’Мэлли сбежала в дом и захлопнула за собой дверь, когда увидела в своем саду две копии любимого сына в женском обличье. Возможно, старуха даже испугалась, что у нее галлюцинации. Представив эту сцену, Фиби засмеялась. Хелен удирает без оглядки —
Но девочки хотели знать все до конца. В их глазах была такая — как бы это сказать? — неуместная, ничем не обоснованная любовь. По крайней мере, это очень походило на любовь, но Фиби знала, что это всего лишь любопытство и что они могут ополчиться на нее в любую минуту. И вероятно, так и сделают. Она осторожно раскрывала перед ними обстоятельства прошлого, не зная, в какой миг остановиться, чтобы они не возненавидели ее.
— Итак, я влюбилась в Тилтона, — начала Фиби с такой интонацией, как произносят «В некотором царстве, в некотором государстве». — Он был красивым, веселым, лучше всех в школе играл в бейсбол, а еще отличался умом, но никогда не занудствовал. Любил побалагурить, подшутить над одноклассниками. Это я рассказываю о вашем отце, — пояснила она. — И когда наш роман уже был в полном разгаре, я полюбила и его мать, и его отца. Часто приходила к ним в дом, и меня радушно принимали. Вежливые, набожные, уважаемые люди. «Друзьям Тилтона мы всегда рады», — говорили они, но казалось, меня они особенно привечали. Когда мы с Тилтоном играли в пьесе, его родители устроили вечеринку для участников спектакля, и миссис О’Мэлли отвела меня в сторонку и сказала, что встреча со мной — самое прекрасное событие в жизни ее сына. Эй-Джей, — обратилась Фиби к другу, прерывая свой рассказ, — не закатывай, пожалуйста, глаза.
— Я и не закатываю, — ответил тот.
— Я нравилась матери Тилтона, по ее собственным словам, потому что была умная и уравновешенная и не позволяла ее сыну сбиться с дороги. Его родители хотели, чтобы он поступил в хороший колледж, как когда-то его отец. Это у них считалось важнее всего на свете. Поэтому мы вместе с Тилтоном делали уроки у них дома, готовились к экзаменам. Это происходило за столом в гостиной, потому что миссис О’Мэлли придерживалась строгих правил и не позволяла в ее присутствии целоваться и держаться за руки, хотя наверняка знала, что вдали от родительских глаз мы не стесняемся проявлять чувства. Как только мать выходила из комнаты, Тилтон заключал меня в объятия. Иногда она возвращалась и явно понимала, чем мы там занимались. Но никогда ничего не говорила, только повторяла, что я благоразумная девочка и ей очень приятно, что у Тилтона такая подруга.
Он учился на класс старше, и ему уже светил колледж; они вечно это обсуждали, и однажды миссис О’Мэлли сказала мне: «В следующем году Тилтон уедет. Конечно, тебе будет грустно, но вы все равно к тому времени остынете друг к другу. Подростковая любовь долго не длится. Хотя мне и жаль, — добавила она, — потому что ты прекрасно ему подходишь».
И тогда у меня возникла потрясающая идея: рожу ребенка, — и мы с Тилтоном навсегда останемся вместе!
Не знаю, когда мне впервые пришло это в голову. Возможно, когда родила моя сестра. Я видела, с каким обожанием она смотрит на свое дитя, как ее свекровь приходит и нянчится с малышом, как после появления Кевина весь мир для нас преобразился и мы стали излечиваться от своего горя. Я думала: «Так я смогу прочно войти в семью О’Мэлли. Я преподнесу им лучший подарок на свете: внука! Вот это будет сюрприз!»
— Не забывайте, что ей было только пятнадцать лет, — заметил Эй-Джей.
— И я осуществила задуманное. Не стану вас нагружать подробностями. Скажу только, что все происходило в кладовке около котельной, куда никто не заглядывал; я принесла туда мягкое одеяло, и Тилтон не верил своему счастью: наконец-то после многих месяцев хождения вокруг да около он смог удовлетворить свое желание.
Мы навещали кладовку в учебное время по крайней мере дважды в неделю. А по ночам сбегали из дома и вместе с Эй-Джеем слонялись по улицам, как беспризорники; бродили по бейсбольному полю, по пустырю за торговым центром… А после того как Эй-Джей уходил домой, мы с Тилтоном отыскивали укромные места — в лесу, в машине миссис О’Мэлли, под трибунами, позади аптеки… Однажды — только однажды! — Тилтон поинтересовался, не надо ли предохраняться, и я ответила: «Не волнуйся, дорогой, я уже об этом позаботилась».
