Потому что еще в школе она усвоила одну простую истину: никогда, ни за что, ни в коем случае не позволяй другим заметить, как ты испугана и каким ничтожеством себя чувствуешь. Даже своему мужу.
Особенно своему мужу.
Можно ли влюбиться в целую семью? Я впервые задумалась об этом. Я все еще оплакивала свою мать и находилась не в том состоянии, чтобы рассуждать трезво, но внезапно ощутила себя… счастливой. Явным образом, безошибочно — счастливой.
Правда, Индиго сделала новый пирсинг, а комната Тайлера жутко провоняла какой-то травой, но я находилась на седьмом небе. Я оказалась в новой, жизнерадостной атмосфере, бесстрашно окунулась в Большую Жизнь и испытывала небывалую полноту чувств.
Каждое утро я просыпалась, как слабоумная сериальная мама, бесстрашная и готовая к любым сложным задачам, но к вечеру чаще всего не испытывала утомления. Меня любили. Я расцвела. Готовила ужины на семью из четырех человек. Вела беседы о школьных друзьях, домашних заданиях и о том, чья очередь выносить мусор. Отвозила детей в школу, и не только: каждый день отправлялась на работу, показывала дома клиентам и отвечала на телефонные звонки; была востребована, расторопна и все такое. Купила календарь, повесила его на кухне и маркерами разного цвета занесла в него расписание всех членов семьи — в самом деле, кому же не понравится такая организация времени? При покупке календаря, стоя в очереди в кассу, я могла с полным правом тряхнуть волосами, вздохнуть и сказать что-то вроде: «Мой выводок надо приучать к порядку!» Все равно никто в магазине меня не знал, так что разоблачить меня было некому.
И ничего, что Индиго закатывала глаза, когда я вела себя как мачеха. Она смотрела прямо сквозь меня, чего уж там скрывать.
Но с тех самых пор, как мы с матерью начали борьбу с раком, — еще до того, как мы бросили это дело и ушли с головой в фильмы Мела Брукса, — я не чувствовала себя такой нужной, такой важной для других людей.
Конечно, я жила в доме, который бросила другая женщина, — с профессиональной точки зрения могу сказать, что обустроен он был ужасно. Джейн обладала специфическим вкусом, богемным и эклектичным: в гостиной — абажуры с бахромой; в спальне — шкаф, в котором, кажется, жили привидения, — каждый день мне приходилось сражаться с ними, прежде чем удавалось достать оттуда одежду. Стиль, выбранный Джейн, меня озадачивал: она сочетала бамбуковые жалюзи с ситцевыми занавесками. Уму непостижимо — бамбук и ситец! Потертый ковер с цветочным узором в гостиной выглядел так, словно попал сюда из интерьера тридцатых годов; мягкие кресла и диваны были обиты парчой, а диваны к тому же, когда вы на них садились, издавали вздох, словно выражали свое мнение по поводу вашего веса. Но на кухне над островком висели изумительные медные сковородки. Я всегда, всегда хотела иметь стол в центре кухни и почти в первую очередь обращала на него внимание потенциальных покупателей дома: «А на кухне есть даже остров!» Словно имелись в виду какие-нибудь Багамы.
Единственным трудным днем на неделе был четверг, когда Джейн разговаривала по «Скайпу» с детьми. И с Картером. Не то чтобы я возражала. Но я уделяла им все свое время, была им необходима: помогала Тайлеру учить слова для спектакля «Парни и куколки»,[6] который ставили старшеклассники (он весьма убедительно играл Найсли Джонсона), или гоняла Индиго по химии… Однако — вопреки моему жадному недоброму желанию, чтобы на этой неделе разговор детей с матерью не состоялся, — как только компьютер на столе в углу гостиной издавал тонкий писк, все бросали меня и мчались к нему.
Мама звонит!
Мне ничего не оставалось, как держаться подальше от камеры и притворяться, что меня это не трогает. В это время я занималась какими-нибудь домашними делами, например раскладывала по тарелкам куски черничного пирога, чтобы Картер с детьми могли перекусить после того, как наговорятся, — но, боже мой, это было просто душераздирающе. Я для них являлась второстепенным человеком; они много лет провели вместе, и даже трудные времена их объединяли. Несмотря на то что их семья дала трещину, несмотря на гнев, слезы и слишком большое количество здоровой пищи, на этот час раз в неделю они снова сливались в единое целое, а я становилась посторонней. Как будто на месте трещины формировалась костная мозоль. Они не всегда общались дружелюбно, разговор часто не отличался искренностью или задушевностью. В лице Джейн нередко замечалась натянутость; Индиго, ссутулившись на стуле возле компьютера, грызла ногти, а Тайлер пристраивался где-то с краю, и его обычно привлекательное лицо имело вялое выражение.
Когда я на работе рассказывала об этом Мелани, она говорила, что лично ее больше всего напрягало бы спать в постели чужой женщины с ее бывшим мужем, и, наверное, это было справедливое замечание, но меня это как раз таки ничуть не смущало. Джейн бросила многое, словно вышвырнула всю жизнь на обочину, чтобы кто-то ее поднял, и именно я собирала осколки, подобрала ее мужа, детей.
