Но я чувствовала, что обязана хотя бы поставить Картера в известность по поводу списка «Как стать оторвой», особенно о намерении Индиго переспать с мальчиком. Пятнадцать лет — смехотворно ранний возраст для начала половой жизни. Отец имеет право знать об этом, и наверняка он нашел бы способ остановить дочь. Я уже и раньше хотела рассказать ему, но не так-то легко выпалить подобную новость, особенно если ты обнаружила это, копаясь в чужих вещах, и если мужчина рядом с тобой отмахивается: «Давай не будем о детях, давай лучше побеседуем о нас». Я так и не могла собраться с духом и приступить к разговору. Надо сказать ему; нет, не надо. Если я это сделаю, то навсегда утрачу доверие Индиго. И я решила надеть свой костюм чудо-женщины и справиться собственными силами.
Хорошо.
Иногда, после того как дети ложились спать, мы с Картером выходили на прогулку, бродили по парку и смотрели на яркие холодные звезды. В такие минуты мне казалось, что у нас общие сердцебиение и дыхание. Я даже не помню, о чем мы говорили и говорили ли вообще. Однажды мы взяли гитару Тайлера, сели на террасе, укутавшись во флисовые куртки, и Картер невероятно чувственным и задушевным голосом спел мне «Я буду помнить тебя».
Я тоже готова была навсегда запомнить те времена. Бреясь по утрам, он шутил: «Напомни-ка мне, кто из битлов был барабанщиком?» — и я притворялась, что сбита с толку и отвечала: «А что, у „Битлз“ был барабанщик? Это не тот ли парень в смешных очках? Как его, Элтон Джон Леннон?»
Временами, лежа рядом со спящим Картером, я думала, что, возможно, мое предназначение именно в этом и состоит: заботиться о людях, в чьей жизни появилась совершенно случайно.
Глядя в окно на ветви деревьев, скребущие по стене дома, я гадала, получила ли моя биологическая мать мое письмо и станет ли она звонить мне.
Странно: можно быть немыслимо счастливой и все-таки ни на шаг не продвинуться в решении давнишнего вопроса, который мучает тебя с пятилетнего возраста.
Где моя настоящая семья и почему эти люди отказались от меня?
Во вторник утром я решила найти фотографию своей родительницы, поэтому наплевала на работу и отправилась в мамину квартиру. Я не ночевала там с тех пор, как переехала к Картеру, и, похоже, вопреки ожиданиям совсем не нуждалась в одиночестве.
Я заставила себя подняться на чердак, пытаясь не обращать внимания на холод и клаустрофобию, которая овладела мной в этом крошечном тесном помещении, хранившем каждую мелочь из прошлого. Здесь находились мои тетради и дневники за все школьные годы, каждая поздравительная открытка, которую я рисовала для родителей, костюмы для танцев, ежегодные школьные альбомы, форма для хоккея на траве, альбомы с вырезками. Даже — сердце мое болезненно сжалось! — коробочка с моими молочными зубами.
Мама так сильно меня любила! Записывала все события из моего детства и тщательно берегла все, что только возможно. Интересно, что бы она подумала о моей новой жизни, — узнав, как я заполняю календарь и исполняю роль шофера! Возможно, она не пожелала бы мне такой участи, особенно судьбы мачехи девочки-подростка. Она бы предостерегла меня: «Нина, будь осторожна». Она всегда так говорила. Просила не спешить, не принимать скоропалительных решений, не отдавать всю себя отношениям, которые не перерастут в счастливый брак. Она бы сокрушенно покачала головой: «Зачем ты так быстро переехала к нему?» Странно, что теперь, когда я искала свою биологическую мать, я скучала по маме больше, чем когда-либо. Я хотела поговорить не с кем-нибудь, а с Джозефиной, и именно ее лицо всплывало у меня перед глазами, когда я думала о возможном собственном материнстве.
Я проверяла одну коробку за другой и не остановилась, даже когда устала и когда глаза стало немилосердно щипать от слез и пыли. Чувства подталкивали меня.
И наконец я нашла ту фотографию. Она лежала в неподписанном конверте из упаковочной бумаги на дне коробки, хранившей свидетельство о браке моих родителей и снимки, запечатлевшие их в первые годы семейной жизни, еще до моего удочерения.
Фотография.
Я мгновенно ее узнала. Она словно обожгла мою руку таинственным неземным жаром. Я пробралась к окну, чтобы хорошенько рассмотреть ее.
