В тот вечер из списка «Как стать оторвой» были вычеркнуты два пункта. Граффити и препровождение в полицейский участок. Если бы там имелся пункт, предполагающий риск для жизни, его тоже можно было бы вычеркнуть: болтаться на веревке, раскрашивая стену, опасно. Только затея принадлежала не Индиго. Все это предприятие организовала чудесная Майя, которую мы встретили в участке вместе с ее чудесной матерью и отчимом, которые прибыли за дочерью в пальто, надетых, похоже, прямо на пижамы.
Подростков раздали родителям и предупредили: рисовать граффити незаконно, спускаться по стенам на веревках незаконно, находиться на улице поздно вечером незаконно.
Родители Майи, с тяжелыми веками, молчаливые, с трудом понимающие, что происходит, — а может быть, это был просто очередной эпизод из множества других — прошаркали к машине, ведя девочку посередине, и оглянулись, чтобы суетливо помахать нам и одарить ослепительными улыбками.
Подписывая бумаги и разговаривая с полицейскими, Картер выглядел строгим родителем, озабоченным и законопослушным. Он слегка приобнимал Индиго за плечи, словно выражая готовность удерживать ее от правонарушений.
Но, когда мы сели в машину, он кинулся обнимать дочь.
— О господи, Кайла, ты должна рассказать мне подробно, что произошло! Что за странные выходки! Детка-детка-детка! Тебе было страшно?
Было ли ей страшно? Полагаю, до тех пор, пока ее не застукали, — нет. В ожидании ее ответа я наблюдала, как от моего дыхания запотевает стекло пассажирского сиденья. Я представила, что бы мой папа, добрый, кроткий, добропорядочный школьный учитель, сказал мне в подобных обстоятельствах. В любом случае я надеялась, что Индиго заверит отца: перепугалась до смерти, хочет сжечь список «Как стать оторвой» — быть примерной ученицей и так достаточно сложно. (Ну, простите, пошла по самому очевидному пути.) А может, пообещает, что больше не станет направлять тоску по матери в такое антиобщественное русло. Или заметит, что Майе нельзя доверять. Или выразит благодарность судьбе за то, что не разбилась насмерть на том склоне.
Любой из этих ответов был бы приемлем.
Но девочка только рявкнула:
— Не хочу об этом говорить.
— Конечно, это неприятно, — сказал Картер, — но, дорогая, думаю, нам надо обсудить происшедшее хотя бы в общих чертах.
— Жаль, что не Нина моя мама, потому что она сечет в моих проблемах, — наконец произнесла Индиго.
— Я тоже, милая, — постарался убедить ее отец. Дочь не ответила.
Я хотела сказать Индиго, что действительно «секу в ее проблемах» и, будь она моей дочерью, не допустила бы никаких планов непослушания — она бы немедленно вернулась к курсу психотерапии, я бы проверяла у нее уроки, не выпускала бы ее из дома, пока она не докажет, что ей можно доверять, и требовала бы, чтобы она делилась со мной каждой мыслью, которая приходит ей в голову. И все в таком духе. Я бы придумала, что сказать, по ходу дела. Я бы любила ее и следила за тем, чтобы она вела себя правильно. При необходимости я бы несла караул у ее комнаты, пока она не встанет на путь исправления.
Но лицо Картера снова приобрело хмурое выражение, как в тот день, когда мы познакомились. Я все не могла понять, кого он мне напоминает, и вдруг сообразила: ослика Иа-Иа. Грустного и многострадального. Невероятно.
Мы приехали домой, и, вместо того чтобы отчитать дочь и посадить ее под замок, он бесконечно говорил, как любит ее и Тайлера, что нет ничего стыдного в том, чтобы скучать по матери, и уверял Индиго, что всегда и во всем будет всецело поддерживать ее. Было уже очень поздно, и Картер поставил Дэвида Боуи, потому что, как он объяснил, «пора вам уже познакомиться с одним из самых рисковых парней на свете». Потом посреди ночи явился Тайлер с красными глазами и обалдел от того, что никто еще не спит, и, с точки зрения Картера, это тоже было нормально. Мы представляли собой разношерстную компанию, и я уверена, что Джейн не узнала бы свою семью, а потом — потом, уже в полвторого, все отправились спать. Предварительно обнявшись друг с другом.
Но я не могла спать. Я смотрела на покрытое морщинами лицо Картера, смятое подушкой, слушала, как он храпит, и злилась на него все больше и больше.
— Картер. — Я потрясла его за плечо. — Картер, нам надо поговорить.
Он рассеянно заморгал, пытаясь сообразить, в чем дело, и наконец сфокусировал взгляд на моем лице. Моем недовольном лице.
— Что случилось? — спросил он. — Что-нибудь с детьми?
И я все ему выложила. Сказала, что когда полицейские посреди ночи снимают болтающегося на веревке подростка со стены, родители не должны просто отмахиваться от этого случая.
— Во-первых, Индиго не болталась на веревке, — ответил он.
— Но собиралась. Именно за этим занятием полицейские ее и застукали.
— Но все-таки она этого не делала, — настаивал Картер.
— А ты ее не отругал, а, наоборот, даже поощрил, — продолжала я. — У меня такое впечатление, что мы отпраздновали тот факт, что она совершила опасный, запрещенный законом поступок.
