У меня самой есть дети. Я могла бы привести миллион причин, почему никогда не откажусь от них, но это ни к чему. Я родила их в зрелом возрасте. Но, думаю, даже если бы мне пришлось отдать их, то, если бы они выросли и захотели познакомиться со мной, ничто — НИЧТО — не смогло бы помешать мне.
Мы с сестрой не держим на Вас зла, и, надеюсь, однажды Вы позволите нам проявить свою любовь.
Р. S. Мы прекрасно провели время в «Чокнутой улитке». Спасибо, что предложили этот бар.
Фиби даже не попыталась выбросить это письмо или упрятать в ящик для мелочовки. Она положила его на тумбочку у кровати и только в первый день перечитала тридцать три раза. А на следующий день — сорок пять раз. Если так будет продолжаться, через полгода она не сможет больше давать уроки — будет лишь сидеть и бесконечно перечитывать это послание.
Куколка не указала номер своего телефона, так что хранить это письмо было не опасно. Из-за этого Фиби, между прочим, даже улыбнулась.
Только представьте.
Улыбаться, думая о своих детях.
Если я в чем и понимаю толк, так это в том, как пережить разрыв. Я крупный спец по разрывам. Я никогда не злилась на своих бывших. Я знаю, что, даже если из кожи вон вылезти, отношения могут не сложиться, и это помогает мне без труда наладить жизнь после расставания. Если только мужчина не женат на мне, я забываю о нем к концу недели.
Но преодолеть нынешний разрыв, — который я предвидела вот уже несколько месяцев и к которому полностью была готова, — оказалось совсем не просто. И не только потому, что еженедельные встречи с дочерью Картера напоминали мне обо всем, что я потеряла.
На сей раз у меня не получалось оставить прошлое позади. Разумеется, я выполнила все свои привычные ритуалы: удалила фотографии с телефона (переместила на интернет-облако, чтобы при желании вспомнить, как скверно могут повернуться события, можно было их посмотреть), собрала все вещи Картера и однажды, забирая Индиго, забросила их к нему домой, в ту же коробку сложила его подарки мне: золотой браслет, который, по его словам, принадлежал его матери и потому был ему дорог; стеганое одеяло, которое он купил мне; симпатичный коричневый джемпер, который я надевала почти каждый вечер, когда зимой готовила у него в доме ужин.
Но давно миновали те пять суток, что я обычно отводила себе на сердечные страдания; время шло, а тоска все не проходила. Я плакала в машине. Скачивала фотографии с облака и без конца пролистывала их. Подпевала грустным песням, звучащим по радио. Отсутствующим взглядом пялилась в пространство. Шмыгала носом, когда показывала дома счастливым парочкам.
Однажды по радио пел Пол Маккартни, и я с трудом удержалась, чтобы не отправить Картеру сообщение про Йоко Оно. В другой раз я смотрела по телевизору любовную сцену и могла поклясться, что крупным планом показывали глаза Картера, глядящие в лицо женщины, — я разрыдалась и выключила телевизор.
Тысячу раз на дню я спрашивала себя, сколько еще буду наматывать сопли на кулак. Как часто я не могла дождаться, когда наконец уйду из того дома, как часто чувствовала себя смешной, чужой, приходила в замешательство, не помнила себя от раздражения. Сколько раз жаждала просто полежать часика два в горячей ванне и чтобы никто не стучал в дверь.
А теперь в квартире своей матери я ощущала себя как в тюрьме. Снова это место, связанное с горем и смертью.
Сколько можно, в самом-то деле!
Я скучала по ссорам, гаму, ужасающему сочетанию ситца и бамбука, невозможности уединиться, назойливому будильнику. Невероятно, даже по роли шофера при детях! Я с тоской вспоминала, как готовила ужин, потом мыла кухню, вспоминала даже дурацкий календарь, который купила, чтобы систематизировать нашу суматошную жизнь. А еще каждое утро я, помнится, готовила четыре разных завтрака, просто потому, что мне так хотелось. И то и дело подписывала детям разрешение уйти из школы раньше, когда они замышляли какую-нибудь шалость.
Я гадала, найдут ли теперь Картер и Джейн способ снова сойтись. Индиго, конечно, спрашивать бесполезно: она не расколется.
Жизнь, как всегда, полнилась суетой.
