Мне хочется отвлечься от печальной истории любви моих родителей, так что я возвращаюсь к сайту Зи. Никакой особо ценной информации про него там нет, ни слова не написано и про картину с детьми на пляже. Адрес студии указан, но не могу же я явиться ни с того ни с сего и сказать: «Здравствуйте, а дети на вашей картине, представленной на выставке „Арт-Коннект“, – это какие-то реальные дети? Если да, вы случайно не подглядывали за мной и моим братом на пляже пятнадцать лет назад?»
Я снова смотрю на список того, что вдохновляет этого художника. «Красота природы, семья, моменты жизни, которые вызывают улыбку». Может быть, у него есть дети и картина вдохновлена ими. Может быть, его сын тоже любит «Черепашек-ниндзя». Может быть…
Стоп.
Нет.
Не может быть.
Это невозможно.
Нет. Нет, нет, нет, нет. Нет.
Ладони застывают над клавиатурой. Это безумие. Наверное, это одна из иррациональных мыслей, которые подсовывает мне мой мозг, и именно поэтому, именно из-за таких моментов мне жизненно необходимо принимать мои таблетки. Кстати, принимала ли я их сегодня? Хм-м-м. Да, точно принимала.
Сердце бешено колотится в груди. Я смотрю на Петунию, и когда ее сонный взгляд встречается с моим, она тревожно вскакивает. Может быть, она как-то чувствует, что я слетаю с катушек?
– Все хорошо, – громко говорю я. – Спи дальше.
Я ложусь на живот, сую руку под кровать. Достаю носки, старую толстовку, наполовину сжеванную собачью игрушку и полностью сжеванный ботинок. Черт. Кто бы мог подумать, что такая маленькая собачка может причинять такой ущерб.
Я тянусь в самый дальний угол, достаю кисточку и четыре номера журнала «Севентин» и наконец нащупываю то, что искала – старый памятный альбом. Мама не знает, что он у меня, но я раскопала его в цокольном этаже много лет назад. Я смахиваю пыль и собачью шерсть, а потом открываю знакомые страницы.
Вот фото мамы и папы на фоне старого здания, напоминающего Хогвартс. У мамы очень пышная прическа. Больше она такую не носит. Мама улыбается своей сногсшибательной улыбкой (теперь это редкая гостья у нее на лице), и папа смотрит на нее так, словно она красивее всех произведений искусства на свете. Это моя любимая фотография. Я бы вставила ее в рамку, если бы не знала, что маме от этого станет грустно.
Вот еще несколько фото и вырезка из газеты со статьей про моего папу, Генри Кордова, выигравшего грант на обучение в Оксфорде. На следующей странице фотография с родительской свадьбы, карточки из роддомов после рождения Брента и меня, несколько наших фотографий в младенчестве. На одной из них папа держит меня, завернутую в розовое одеялко, на руках. Вот некрологи на смерть родителей отца и программки с гражданской панихиды по ним. Приглашение на свадьбу маминой сестры. Сертификат об окончании Брентом детского сада. Причем с отличием. (М-да, ему было три года. Что это вообще значит?) А дальше – пустые страницы.
Чистых страниц в альбоме еще много, но мама так больше ничего в него и не добавила. Этот факт меня до сих пор совершенно не смущал, теперь же я поняла, что не хватает кое-чего важного. Кое-что должно было быть вклеено в альбом много лет назад, и я поверить не могу, почему я так долго не обращала внимание на его отсутствие. Нет сомнений, что на этих страницах, где мама собирает все важные семейные оповещения, непременно должно быть место и ему. Если уж она вклеила сюда сертификат об окончании детского сада, то о нем она точно никак не могла забыть.
Целых полчаса я искала документ, который ожидала найти в нашем семейном памятном альбоме. Может быть, у мамы руки не дошли. Может быть, ей было слишком больно, и она просто припрятала вырезку из газеты в каком-нибудь укромном месте. Но запись же точно где-то должна быть, так?
Но ее нет.
– Эй, Туня.
Петуния поднимает взгляд, и я шепотом задаю ей вопрос, который крепко засел у меня в голове:
– Если мой папа умер, тогда где его некролог?
На следующий день я подхожу к столу в столовой раньше своих подружек. В голове я прокручиваю историю, которую сегодня им расскажу. О том, что мой отец, возможно, жив. Нет ни одного варианта, чтобы меня не посчитали сумасшедшей. Они спишут все на мою ментальную особенность.
Бринн ставит поднос на стол.
– Слышала последние новости? – Она садится, и пара секунд уходит на то, чтобы Бринн поняла: нет, я не в курсе. Она вздыхает так, словно я с луны упала. – Это потрясающе. Подожди, скоро все узнаешь.
– Что случилось?
У Бринн такая фишка: у нее все новости колоссальные и потрясающие. Иногда это новость о том, что кого-то отчислили, иногда – что девятиклассница обронила тампон в коридоре, вот стыдоба-то. Я никогда не знаю, чего ожидать, но так даже веселее.
Бринн открывает рот, чтобы рассказать, но тут же закрывает.
– Нет, я не могу тебе рассказать.
– Как это? – Что-то новенькое. – Почему нет? Ты мне все на свете рассказываешь, даже то, чего я и знать не хочу.
– Но не в этот раз. Это не мой секрет.
– Бринн, девяносто процентов слов, вылетающих у тебя изо рта, – не твои секреты. Раньше тебя это никогда не беспокоило.
