– Да, – киваю я. – Вы делаете все возможное.
Они либо не замечают, что моя улыбка насквозь фальшива, либо сознательно не хотят этого замечать. Я чувствую себя как банка газировки, которую сильно растрясли, но не даю себе взорваться.
Я встаю в очередь за сырными палочками. Когда я вернусь, тема разговора уже сменится на новую. Думаю, рассказывать им про папу сейчас не лучшая идея, по крайней мере, до тех пор, пока я не найду веских доказательств. Сейчас я только укрепила бы их в подозрении, что совсем слетела с катушек.
И что вообще такое «психически неуравновешенный человек»? В конце концов, меня не держат в психушке за попытку кого-то убить, и существует огромная разница между панической атакой, психозом и убийством человека. Где мое место на этом спектре? Я чувствую, что я в себе, но бывают времена, когда я, по собственным ощущениям, плавно двигаюсь в противоположную сторону и иногда даже наступаю пальчиками ног на черту, за которой полное сумасшествие. В ситуации с моим отцом, возможно, я просто ее переступила. Сложно сказать.
Может быть, я и правда сумасшедшая.
– Я тебе сейчас кое-что пообещаю.
Туня сидит напротив на кровати и смотрит мне прямо в глаза. По крайней мере, одним глазом. С моих мокрых волос капает вода на фиолетовые спортивные брюки для занятий йогой и на футболку с Дереком Джетером на пару размеров больше. Я стащила ее у Брента.
– Ты слушаешь?
Туня втягивает язык и перестает тяжело дышать.
– Воспринимаю это как знак согласия. Хорошо. Вот мое обещание: я больше никогда никому не расскажу про мое расстройство. Никогда и никому.
Петуния кивает.
– Ну вот. С этим разобрались.
Я ложусь на живот. Собакина морда оказывается прямо передо мной, сантиметрах в тридцати от меня.
– Больше никому не обязательно знать про мою биполярку, правда же, Туня? Только нам с тобой нужно это знать.
Она делает прыжок вперед и лижет мои волосы, которые, наверное, пахнут эвкалиптовым шампунем.
– Фу, как же у тебя мерзко изо рта воняет.
Трудно вести разговор по душам с собаками, но иногда это лучшее, что у тебя есть. Если б они еще зубы свои как следует чистили.
Я кладу подбородок на подушку.
– Рассказать девчонкам правду было ошибкой. Теперь все думают, что я какая-то чудачка, но ведь это не так.
Туня по-прежнему смотрит на меня не отрываясь.
– У меня немного иначе работает мозг, но это не делает меня уродцем или маргиналом. Мне ничто не мешает смотреть ужастики с друзьями.
Собака склоняет голову на бок.
– Давай не склоняй мне тут голову. Чувствую, как ты меня осуждаешь.
Она склоняет голову в другую сторону.
– У тебя вот в приюте были друзья, которые никуда тебя не звали с собой? – Я жду пару секунд, как будто она мне сейчас ответит. – Нет? Значит, тебе повезло. Это очень неприятно.
Петуния лижет мое одеяло.
– И хуже всего, что я не уверена, станут ли они когда-нибудь относиться ко мне как раньше.
Я переворачиваюсь на спину. Вид на потолочный вентилятор закрывает серьезная сплющенная физиономия.
– Если мои лучшие подружки так себя ведут, представь, что будет с другими ребятами в школе. Представь, как может отреагировать Тай. Нет, риск слишком велик. Оно того не стоит.
Надо мной нависает опасность падения слюны с собачьего языка, так что я привстаю и отгоняю Туню подальше.
– Это между нами, хорошо? При посторонних я снова становлюсь старой доброй Натали. Такая же бойкая. Такая же веселая. Обычная я. У меня нет биполярного расстройства. Ясно? Если согласна, ничего не говори.
Собака смотрит на меня без выражения.
– Идеально.
Доктор Вандерфлит говорила, что нет ничего плохого, если кто-то из моих друзей будет знать правду о моем диагнозе. Она утверждала, что настоящие друзья останутся со мной в любом случае. Что за потрясающая неправда. Я сжимаю кулаки. Психиатры, по идее, должны быть профессионалами. Подразумевается, что они должны предсказывать, как повернутся события в том или ином случае.
Но, разумеется, я не считаю их предсказателями или гадалками. Они самые обычные люди. Возможно, мне не стоило на сто процентов ей доверять. Возможно, она не так уж много знает о подростках. Но если она не эксперт по поведению подростков, тогда как она может мне помочь? Или это я должна помогать самой себе?
Туня забирается ко мне на колени. У нее изо рта течет слюна, и на моих фиолетовых брюках в районе лодыжки образуется круглое мокрое пятнышко. Я глажу ее и вспоминаю, что произошло в школьной столовой. Я стала обузой для собственных подруг, я причиняю им неудобства. Я глажу Туню немного сильнее. Она поднимает глаза и смотрит на меня так, словно хочет сказать: «Ты что, хочешь меня сплющить, подруга?»
Потом я слышу стук в дверь.
– Нат? Ты еще не спишь?
Это Брент.
– Нет, заходи.
Брент видит Петунию и быстро выглядывает в коридор, чтобы проверить, не идет ли мама.
– Мама тебя убьет, если увидит собаку у тебя на постели.
– Так, значит, закрой дверь, придурок.
Когда мы наконец в безопасности, Брент садится на край моей кровати.
– А твоя псина не такая противная, как я думал. Дай-ка подержу.
