– Вау, я закончил детский сад с отличием? Кайф. Я закатываю глаза.
– Ты концентрируешься не на том.
Брент продолжает листать страницы.
– Не пойми меня неправильно, Нат. Мне тоже хотелось бы больше знать о папе. Но ты же в курсе, как мама относится к памяти о нем. Может быть, она не сохранила копию некролога. Может быть, его вообще не было.
Все идет не так и не туда. Брент – мой единственный потенциальный союзник, и я чувствую иррациональную потребность в том, чтобы убедить его в резонности своих подозрений.
– Я проверила архив записей гражданского состояния жителей нашего округа. Свидетельства о его смерти там тоже нет.
– А его разве не переводили в какой-то момент в другую больницу? Может быть, он умер в другом округе?
– Если я проверю все округи нашего штата, ты мне поверишь?
Брент пожимает плечами.
– В мире столько умерших людей и свидетельств об их смерти, вполне возможно, именно папино было с годами утеряно.
– Ты серьезно? Разве не в этом заключается их работа – следить за такими вещами? – спрашиваю я.
Брент все еще сомневается.
– А почему мы никогда не ходили к нему на могилу?
Брат смотрит на меня так, словно я только что спросила, почему дважды два – четыре.
– Ты шутишь, что ли? Мама всегда говорила, что ей тяжело туда ходить, что нет никакого смысла в рассматривании куска камня, который не имеет ничего общего с ушедшим близким. Мы оба столько раз это слышали, и до сегодняшнего дня это объяснение звучало вполне логично. Что с тобой такое? Ты с ума совсем сошла, что ли?
Повисает напряженная тишина.
– Прости. Я не имел в виду…
– Да, да, я знаю, что ты имел в виду. – Я чувствую себя опустошенной. Брент не станет мне союзником. Я совсем одна. Ну и ладно. В первый раз, что ли?
Мы снова молчим. Брент гладит Туню. Я приказываю себе не плакать. Вентилятор тихонько щелкает, вращая лопастями.
– Спасибо, что нормально отнеслась к истории с Сесили. Ты еще не передумала?
– Лучше просто уйди, – говорю я и забираю Петунию у него с колен. – Я больше не хочу разговаривать.
Брент будто бы хочет сказать что-то еще. На мгновение он замолкает, потом качает головой.
– Как скажешь.
Он выходит и закрывает за собой дверь.
Я беру одну из подушек и кричу в нее. Не день, а полный дурдом. Я не смогу заснуть, если немного не сброшу напряжение. На часах – 22:02. Еще же есть немного времени для художественной сессии в шкафу, так? В конце концов сон слишком переоценен.
Дверца шкафа приоткрыта, изнутри торчат джинсы, которые я надевала вчера. Я тяну за брючину, и следом показываются несколько футболок, юбка и… Ой, так вот где был мой учебник истории. Шкаф свободен, я забираюсь внутрь и вынимаю коробку из-под обуви, в которой хранятся мои краски. Рассматривая стену с паническими картинами, я вздыхаю. Сколько хороших работ я таким образом загубила.
Белые зигзаги, символизирующие молнии, на самом деле не так уж и плохи. Их я оставлю. Большие неровные надписи ВСЕ ХОРОШО и тот же текст более мелким шрифтом все-таки должны исчезнуть. Я выбираю первую надпись и закрашиваю ее краской самого темного фиолетового оттенка.
Пока я закрашиваю пляшущие буквы, Туня спрыгивает с кровати и заглядывает в приоткрытый шкаф. Она забирается внутрь и пытается слизать краску с крышки обувной коробки. Я убираю крышку на полку для обуви, чтобы собаке было до нее не дотянуться. Потом я возвращаюсь к рисованию. Петуния продолжает смотреть на крышку с вожделением. В конце концов собака сдается и просто сворачивается клубочком рядом со мной.
Я рисую контур лица. От него яркими нитями разбегаются завитки, они смешиваются и спутываются друг с другом. В шкафу темно, и сияние красок просто завораживает.
Когда я прерываюсь, на цифровых часах ярко-зеленым горит «23:43». Неудивительно, что я чувствую такую усталость. Пора спать.
Туня сидит на кровати и смотрит, как я беру с прикроватного столика свои таблетки и какое-то время не отвожу от них глаз. Как обычно, я решаю их принять – по крайней мере, сегодня. Терапевт и психиатр несколько раз, не сговариваясь, указывали мне на важность ежедневного приема препарата, но, как я недавно выяснила, врачи тоже иногда ошибаются. Что, если они и сейчас ошибутся? Что, если мне эти таблетки не так уж и необходимы? Петуния подбегает и предпринимает попытку лизнуть меня в лицо.
– Нет, нет, нет. – Я поднимаю ее и переставляю на другой край кровати. – Жди! – командую я. Потом я забираюсь в постель и укрываюсь одеялом. – Лежать, – говорю я, и Петуния подчиняется. – Жди.
Круто. Кажется, у нас начала получаться эта команда.
Я глажу Петунию и пытаюсь уснуть, но голова занята мыслями об отце. Почему его смерть нигде не зафиксирована? Если он жив, что это означает для меня? Где он сейчас?
Сердце сжимается от тоски. Оно скучает по человеку, которого я почти не помню.
Элла стоит на нашем крыльце.
– Я на три минуты раньше. Это допустимо?
Я открываю дверь пошире.
– Конечно, без проблем.
– Идеально. – Элла заходит в прихожую и закрывает за собой дверь. – Спасибо за исключительную гибкость.
