– Это и есть Журавлиный парк. – Я снова вернулась к домашней работе, и задача теперь такая сложная, что я даже глаз от тетради не поднимаю. – Эту картину я нарисовала со скуки на летних каникулах. Года два назад.
– Я ее сфотографировала. Ничего?
– Конечно.
– Уфф, слава богу, а то я еще в ванной пляжную картинку сфотографировала и лес в гостиной и еще один лес – там же, в гостиной. Это тоже ничего?
Так, к черту эту задачу. Я поднимаю глаза от учебника.
– Да, разумеется. А зачем тебе эти картины?
– Потому что я люблю фотографировать. – Элла произносит это так, как будто это самая очевидная вещь на свете.
– Почему тебе нравится фотографировать?
– А тебе почему нравится рисовать?
– Ну просто нравится сам процесс – и все.
– Вот и у меня так.
Другого объяснения она не предлагает, и какое-то время мы молча делаем свои дела. Внезапно Элла вскакивает на ноги.
– Сколько времени?
Мой телефон подсказывает: «17:41».
– Черт! – Элла захлопывает учебник и начинает панически заталкивать свои вещи в рюкзак. – Мне пора!
– К чему такая спешка?
Не думаю, что ее где-то заждались другие друзья и подружки. Особенно если она в таких жутких штанах карго темно-синего цвета. Ширинка заканчивается на коленях, это считалось крутым примерно тогда, когда она родилась.
Черт. Я все-таки поверхностная и сужу по внешности. Заметка на будущее: надо это исправить.
– Аптека по вторникам закрывается в шесть, и, если я не получу лекарства сегодня, мне конец.
Долю секунды я раздумываю, удобно ли спросить, что она принимает. Очевидно, это вопрос неуместный, но ведь Элла явно плевать хотела на общественные нормы. И любопытство перевешивает правила приличия.
– Лекарства от чего?
(Моя мама была бы в шоке.)
– От СДВГ. А еще у меня аутизм. Веселые мозги мне достались.
Она выпучивает глаза и шевелит бровями вверх-вниз, как какой-то безумный ученый. Я не удивлюсь, если она сейчас захохочет: «Муахахахаха!»
– Ой. – Что на это скажешь? Это все равно что рассказать свой секрет Бринн и Сесили, только теперь я на другой стороне баррикады. Что я хотела бы, чтобы они ответили, если бы мы жили в идеальном мире? Честно, я даже точно не знаю.
Пока я подбираю слова и думаю, что сказать дальше, я замечаю, что Элла совсем не нервничает и не дергается. Может быть, для нее это не такой уж страшный секрет?
Гримаса бешеного ученого осталась в прошлом.
– Да слушай, ничего такого уж страшного. Сестра иногда называет меня чудной, но вообще-то это она каждый вечер целует экран компьютера, прощаясь со своим любимым ютьюбером. И кто из нас после этого чудила? М? Вот именно.
– Но я не ответила на вопрос.
– На него есть только один логичный ответ.
– Так, слушай… – Я хожу по тонкому льду. – Тебя аутизм реально никак не беспокоит?
– Меня беспокоит, что сейчас пять сорок две, и мама меня убьет, если я не достану таблетки до шести вечера, но в остальном нет, я в полном порядке. Мне пора. Пока.
Элла перекидывает через плечо рюкзак, открывает боковую калитку и бежит к подъездной дорожке.
Как такое возможно? У нее два расстройства, а ей вообще все равно? Я пыталась покончить с собой из-за бед с башкой, а она говорит о своих расстройствах, потягивая лимонад, как будто не происходит ничего особенного.
Я делаю глоток лимонада, но он идет не в то горло, потому что Элла внезапно влетает обратно во двор через ворота.
– Забыла попрощаться с Петунией! – кричит она через плечо. Она подбегает к собаке, гладит ее по голове и говорит: «Пока, малышка». Потом поворачивается и без единого слова снова пробегает мимо меня.
– Пока, – говорю я, но она уже убежала.
Пока я наблюдаю за тем, как Туня гоняется за ловким кузнечиком, на меня обрушивается оглушительное осознание: что, если и моя болезнь – вовсе не такая уж проблема? Что, если я чуть не погибла из-за того, что вовсе не так важно и судьбоносно, как мне казалось? В животе от этой мысли поднимается легкая тошнота. Что, если со мной на самом деле все хорошо?
Я выкидываю эту неправдоподобную мысль из головы, но она снова проползает внутрь.
Что, если это вовсе не такая уж и проблема?
После ужина к нам приходит Тай, чтобы позаниматься с Брентом. Я доделываю домашнюю работу у себя в комнате и вижу, как его джип паркуется у нас на подъездной дорожке. Так хочется спуститься и поздороваться с Таем, но я ведь решила задушить эту влюбленность на корню. Ее уничтожение не подразумевает мгновенное перемещение вниз по лестнице в тот момент, когда предмет твоего обожания появляется в доме. Но отказать себе в том, чтобы подойти к окну и посмотреть, как он подходит к двери, я все же не могу. Сегодня он в голубой бейсболке. На нем те самые биркенштоки. У него что, совсем не мерзнут ноги? Он звонит в дверь и поднимает взгляд на мое окно.
Я резко приседаю. Он меня видел? Я наотмашь бью ладонью по лбу. Если он меня видел, то не мог не заметить, как я скрылась из виду. Было бы куда логичнее помахать ему. Сердце колотится в груди. Почему я не могу вести себя как нормальный человек, когда рядом Тай?
