Если бы не стены, это была бы вполне тривиальная квартирка. Но стены здесь украшены картинами. Они эклектичные, забавные, в отличие от тех, что выставлены в залах галереи. Те производят впечатление более профессиональных, отшлифованных работ. В кухне я вижу изображения детей в зимних одеждах пастельных тонов. Они прячутся за сугробами спагетти и бросаются тефтелями вместо снежков. Часы над дверью выполнены в виде пиццы. Каждый час – кусочек пиццы с разной начинкой. Сама она нарисована на стене, стрелки же приделаны ровно по центру. Каждая цифра на циферблате вписана в кружок пепперони. Возле двери в ванную стеклоочиститель «Виндекс» сцепился в неравной схватке с ершиком для унитаза, который отбивается от струи вантузом. Это так смешно, что я не сдерживаюсь, и он тоже смеется вместе со мной.
– Этим сюжетом я прямо горжусь, – говорит он. – Я в тот день был в настроении немного почудить.
На левой стене над кроватью расположено большое окно, которое окружают абстрактные узоры и черно-белые завитки. Все это создает великолепную раму для красоты внешнего мира. На самом деле из окна виден всего лишь аварийный пожарный выход на кирпичной стене, но благодаря раме даже этот вид кажется впечатляющим. Тетя как-то подарила мне книжку, обучающую технике рисования «дзен-тэнгл», и кажется, мой отец делает большие успехи в этой технике. Вся рама поделена на пару десятков секций: одна в клеточку, другая в горошек, еще одна в полоску, вслед за ней – в пунктирную полоску. Каждая уникальна. Эти абстрактные зарисовки чем-то напоминают мои эксперименты в шкафу на бумажных палитрах, где я пытаюсь отражать свои мысли в линиях и цвете. Отец использует только черный и белый, и это мне нравится. Во мне просыпается желание тоже попробовать черно-белую абстракцию.
Стена, у которой стоит диван, – центральная в этом интерьере. Она вся украшена рамами: элегантными в стиле ренессанс, тонкими в стиле модерн, деревянными и металлическими, и совсем авангардными. Я ничего подобного в жизни не видела. Это самое фантастическое собрание рам, и все ненастоящие.
В каждой из них живет свое изображение. Вот молодая мама наливает кофе, вот здание, которое я не узнаю, наш дом, мой брат с игрушкой черепашкой-ниндзя, вот я наряженная королевой в честь Хэллоуина. На одном он сам работает над росписью этой стены. Стена словно капсулирует всю его жизнь, только ни на одном из изображений нет меня, Брента и мамы, какие мы есть сейчас.
Единственная настоящая рамка для фотографии в этой комнате стоит на кофейном столике возле дивана. Ее освещает тусклая лампа, похожая на ту, что стоит в нашей гостиной. Рамка сделана из бледно-желтого пластика, который, возможно, когда-то был белым. Дешевая вещица, и вполовину не такая красивая, как те, что изображены на стене. В нее вставлено фото – та самая сцена на пляже, которую я увидела на «Арт-Коннекте».
– Люблю это фото, – говорит он.
– Я увидела твою картину по его мотивам на «Арт-Коннекте».
Какая потрясающая комната. Не оставлено ни единого квадратного сантиметра белой стены. Здесь, как у меня в шкафу, я никогда не чувствовала себя настолько уютно и по-домашнему в совершенно незнакомом месте.
– Как ты меня нашла?
– Когда я увидела твою картину на выставке победителей прошлого «Арт-Коннекта», я подумала… Стала сомневаться…
Он заканчивает предложение, когда я замолкаю:
– Ты стала сомневаться, не ты ли та девочка с картины?
– Вроде того. Это очень красивая работа, м-м, Зи.
– Не надо так меня называть. – Кажется, он ошарашен. – Это мой псевдоним. Можешь называть меня…
Теперь его очередь преждевременно умолкнуть.
Как мне его называть? Точно не папой. Мы смотрим друг на друга, я не знаю что сказать.
– Меня зовут Генри, – в конце концов произносит он.
– Я в курсе.
– Тогда можешь называть меня Генри, да?
– Хорошо.
Я от этой идеи не в восторге, очевидно, и он тоже. Как-то странно называть собственного отца по имени. Может, попробовать просто не обращаться к нему? Кажется, так проще всего.
– Хочешь присесть? – Он указывает рукой на диван.
Мы садимся, и я замечаю, что на диване нет декоративных подушек. У мамы их просто тонны. Если бы тут была хотя бы одна подушка, я б схватила ее и прижала к груди. Когда я сижу просто так, я ощущаю себя голой и незащищенной.
– Ну вот, – говорит отец, как будто собирается начать разговор, но потом решает, что лучше не надо.
Мы оба молча рассматриваем картины на стенах.
Я украдкой бросаю на него взгляд, пытаясь запомнить как можно больше, и ровно в этот момент он делает то же самое. Боже, как неловко! Мы снова начинаем изучать стены.
Наконец он снова поворачивается ко мне.
– Какие милые, э-э, сережки, – говорит он.
На мне сегодня миниатюрные гвоздики в виде кисточек.
