– Прости меня. Я столько лет представлял себе эту встречу, что ты скажешь, что вы с Брентом подумаете, и… Мне нечего сказать, кроме того, что мне очень-очень жаль. Ты даже представить не можешь насколько. – Слезы начинают катиться по его лицу, но папа не берет салфетку. Он вообще никак не реагирует, игнорирует их. – Мы думали, так будет лучше. Мое состояние было слишком нестабильным: галлюцинации, постоянные выезды в психиатрическую больницу, я не мог работать, полностью потерял функциональность. И я отвратительно вел себя по отношению к вашей маме. – Слезы теперь текут еще быстрее. – Я был просто ужасен. Я был ужасен. Мы решили, что семье будет лучше, если… Если меня в ней больше не будет.
Что на это скажешь? Я молча откусываю еще кусочек пиццы, по вкусу больше напоминающей картон.
– Мы согласились в том, что я больше не буду участвовать в вашей жизни. Особенно когда я отказался от лечения. Моя неспособность жить и выполнять свои обязанности, как делает это здоровый человек, повлияла бы на вас с Брентом, и Мэгги решила, что сможет воспитать вас одна.
На минуту мы замолкаем. Это молчание снова нагружено смыслами.
– Но ты же продолжал оставаться моим отцом, – наконец говорю я. – Возможно, ты был нездоров, но ты же не перестал быть моим отцом. Так не должно быть, чтобы папа просто брал и… уходил.
– Я по-прежнему твой папа, – шепчет он, низко опуская голову. – Нельзя мне было уходить, и мне никогда не удастся загладить свою вину. Как ты себе это представляешь? Мне нужно было появиться на пороге после стольких лет отсутствия и заявить: «Здравствуйте, дети, я не умер»? Я дал вашей маме слово, что никогда так не поступлю. Но, клянусь, я скучал по тебе и по твоему брату каждый божий день с тех пор, как мне пришлось оставить семью.
У него такое грустное, такое отчаявшееся лицо. Настало время мне что-то сказать. Но что? Ну, давай же, Натали.
– Брент все еще не выкинул те шортики с черепашками-ниндзя.
Отец вздрагивает от изумления, а потом начинает низко, утробно смеяться.
– Что, правда? Пусть даже не пытается в них влезть.
Я тоже смеюсь, и напряженной обстановки как не бывало.
– Он и не пытается, чего нельзя сказать о моей собаке. Я однажды примерила их на нее, Брент был в бешенстве.
– У тебя есть собака? – Кажется, он рад любой крохе информации о моей жизни, о которой он совсем ничего не знает. – Расскажи о ней.
– Это мопс по имени Петуния. Довольно уродливая, но я ее люблю.
– А твоя мама любит?
– Не-а.
Он снова смеется.
– Я так и знал.
Я злюсь на него за то, что он ушел, злюсь на маму за то, что она это от нас скрыла. И я не могу заставить себя признаться ему, что Брент по-прежнему считает его мертвым. Но я оставлю эти мысли на потом. Сейчас передо мной сидит печальный мужчина, которого я когда-то очень любила, и больше всего на свете я хочу, чтобы ему стало легче. До конца ужина мы разговариваем обо мне, маме и Бренте. У него миллион вопросов, и я отвечаю как могу. Когда возникает пауза, я рассказываю ему новости, которыми хотела поделиться с первой минуты, как зашла в эту галерею.
– Я художница. Я разрисовываю шкаф точно так же, как ты рисуешь на стенах в этой квартире. Правда, у тебя получается лучше.
– Яблочко от яблоньки, да? – Папа оглядывается и осматривает свои работы. – Надеюсь, ты не слишком на меня похожа.
На полу под кроватью виднеется оранжевый контейнер для таблеток. Мы похожи гораздо сильнее, чем ему кажется, но я пока не готова об этом разговаривать.
– В этом году я буду участвовать в выставке «Арт-Коннект».
В его загоревшемся взгляде проглядывает такая гордость, какой я никогда не замечала в глазах мамы.
– «Арт-Коннект» в восемнадцатилетнем возрасте. – Он присвистывает. – Ты, должно быть, хорошая художница.
– Я не проходила конкурс. Это все моя преподавательница. Мы участвуем как ученики ее студии.
– А в каком ты жанре работаешь? В какой технике?
Он смотрит на свои работы, прищурившись, словно пытаясь решить, какая из его картин может быть ближе к моим произведениям.
– В основном я пишу пейзажи, но больше всего люблю абстракцию. Чаще всего использую акрил, но иногда и акварель.
– А маслом когда-нибудь пробовала работать?
– Пробовала. Но не понравилось.
В его глазах снова вспыхивает огонек.
– Веришь, я всего одну картину маслом за всю жизнь написал? Трудно доводить такую картину до чистоты. Получается, когда пишешь маслом, нельзя ошибаться.
– Я знаю! Постоянно какие-то пятна, лишние мазки – и выходит полный бардак. А еще сохнет такая картина целую вечность.
Ну все, я на крючке. Насколько бы отличалась сейчас моя жизнь, если бы я выросла с таким отцом? Я даже не знаю, радоваться мне сейчас или грустить.
– Так легко поверить, что ты моя дочь.
– А ты заметил, как у нас носы похожи?
Мне начинает нравиться мысль о том, что у меня есть отец. Особенно отец-художник.
– Правда? Пойди-ка сюда, проверим.
На боковой стенке кухонного буфета зеркало в полный рост. Оно довольно узкое, так что нам приходится встать очень близко, чтобы в него посмотреться.
