Тут темно. Темнота – это хорошо. Темнота – это безопасность. Так я ничего не вижу.
– Пожалуйста, Нат. Думаю, мне надо войти.
Элла никогда не называла меня Нат.
Может быть, впустить ее – не такая уж плохая идея. Хорошие друзья не оставляют друг друга в беде. К тому же в идее про нападение осьминога что-то явно не так. Я не могу точно сказать что, но какая-то проблема точно есть. Я приоткрываю дверь.
– Нат? – Элла выглядит обеспокоенной. – Ты выйдешь из ванной? Осьминога нет. Я тебе обещаю.
Коридор выглядит как обычно.
Свет бьет прямо в открытый шкафчик для лекарств. В шкафчике в ванной на первом этаже практически никогда не бывает лекарств, здесь же справа на нижней полке стоит одинокий оранжевый контейнер. Все правильно, это я поставила сюда анксиолитики на всякий случай еще несколько недель назад. Не очень понимаю, какой такой «всякий случай» я себе представляла, но, кажется, сейчас именно он.
Анксиолитики снимают тревогу, но от одной мысли о них тревога во мне растет. Нужно ли мне сейчас принять таблетку? Если я ее приму, значит ли это, что я признаю проблему? Я не больна. Сейчас мне нужно собраться, но в целом со мной все хорошо. Ни о каком биполярном аффективном расстройстве и речи не идет, даже не думайте. Но это лекарство и не против биполярки. Оно против тревоги. Возможно, это сейчас про меня. Я имею в виду тревогу. Может, мне стоит принять таблетку, чтобы успокоиться. В случае если на меня охотится осьминог и хочет затащить в морские глубины, мне, возможно, стоит подготовиться.
Стоп, какие еще глубины? Тут ведь не океан. Очень странно.
– Может, стоит это принять? – спрашивает Элла и показывает на таблетки у меня в руке.
Как они оказались у меня в руке?
– Может быть.
Здесь не может быть никаких осьминогов. Мы на Среднем Западе. В голову приходит слово «бред», но панические атаки, сопровождающиеся бредом, случались со мной тогда, когда врачи считали, что у меня биполярное расстройство. Но не сейчас. По крайней мере галлюцинаций у меня сейчас нет. Я же не в самом деле вижу какого-то немыслимого осьминога, у меня просто такое чувство, что он тут. Со мной все в полном порядке.
– Вот возьми, – говорит Элла. Она протягивает мне стакан воды. – Наверное, лучше пойти посидеть.
Она обнимает меня одной рукой за талию и аккуратно выводит из ванной. Я проглатываю таблетку, пока не успела передумать. Одна таблетка анксиолитика не делает меня человеком с биполярным аффективным расстройством.
– Хочу посмотреть телик, – говорит Элла, когда мы садимся на диван в гостиной. – Давай включим. – Она хватает пульт управления и включает телевизор. По «Эм-ти-ви» показывают людей, которые орут друг на друга, пытаясь выяснить, у кого лучше прическа. Несколько минут мы смотрим на них, не произнося ни слова.
– Вот сумасшедшие, – говорит Элла. – Хочешь знать, как выглядят чокнутые, посмотри на этих людей.
Спасибо за намек.
Проходит два эпизода этого неизвестного мне шоу, прежде чем я окончательно успокаиваюсь. Таймер духовки прозвенел, и мама, наверное, пошла на кухню, потому что я слышу ее возглас:
– Йоркширский пудинг! Откуда это он?
Мой страх сменился стыдом. Осьминог? Реально? О чем я вообще думала? Как мне такое в голову могло прийти? Элла с виду совершенно невозмутима.
– Прости. Знаю, это очень странно. Я, ну… Я иногда слетаю с катушек.
– Не вопрос. В прошлом году я прочитала несколько книг по психопатологии.
– У меня нет биполярки.
Кого я пытаюсь в этом убедить: Эллу или себя?
– Что, правда? – На лице Эллы заметно любопытство. – А в школе говорят обратное.
– Так вот, это неправда.
По моему тону можно подумать, что я немного обижена. Как это так? Она слышала слух, но не слышала опровержения? Идиотская система сплетен.
– Это все неважно. – Она отворачивается от экрана и смотрит прямо на меня. – Ты же понимаешь? Я думала, у тебя есть это расстройство, но все равно пришла. Мне все равно, что твой мозг работает иначе, чем мозг других людей. Ты мой друг. Для друзей такие вещи не имеют значения.
Так стыдно, что я объясняла ей, что значит быть другом, а она сидит у меня на диване и абсолютно не парится из-за того, что я только что пыталась спасти нас от вырвавшегося на волю осьминога. Если это не дружба, тогда я вообще не знаю, что это такое.
На самом деле, мне кажется, подруг лучше, чем она, у меня и нет.
– Спасибо, – говорю я. Мне хочется добавить, что биполярки у меня нет, но я не продолжаю.
Странно, но я верю, что ей и правда все равно.
В последнее время в школе я чувствую себя странно. Учителя неуклюже дружелюбны, учащиеся смотрят на меня как на гигантский вопросительный знак на ножках. У нее биполярное аффективное расстройство? Или все-таки нет? Каким слухам верить?
Интересно, папа тоже проходил через нечто подобное, когда ему поставили диагноз? Он тогда не был школьником, но, может быть, взрослые тоже умеют вот так жутковато и недоуменно смотреть. Он тоже чувствовал, что болезнь определяет его личность? А я? Хотя я вроде бы решила, что никакой болезни у меня нет.
